|
Самый лёгкий выбор
Этот роман является прямым продолжением ориджинала "Самый короткий путь".
Настоятельно рекомендуется читать сперва первую часть, потом вторую.
Глава первая
1 | 2 | 3 | 4
Бальная зала сверкала тысячью хрустальных люстр на потолках, тысячью драгоценных камней на платьях, перевязях, шеях, тысячью фальшивых улыбок на припудренных и нарумяненных лицах. Воздух переливался десятком трелей, издаваемых невидимыми скрипачами, десятком запахов, источаемых надушенными дамами и подвыпившими господами, десятком голосов, смеявшихся, шептавшихся, ворковавших. Огромное, необозримое пространство залы было до отказа, до последнего дюйма забито этим сверканием, запахом, трелями, смехом, и во всём этом нестерпимо пёстром и ярком месиве не оставалось ни единого глотка чистого воздуха, которым можно было бы свободно наполнить грудь.
Уилл стоял у стены, между вычурным трёхножным канделябром и громоздким старинным доспехом, заложив руки за спину и сцепив пальцы в замок со всех своих физических сил, и задыхался. И канделябр, и доспех были начищены до блеску и сверкали так, что было больно глазам. Уилл вздрагивал всякий раз, когда проносившийся мимо лакей обдавал его волной сотен ароматов, впитавшихся в ливрею. Уилл мысленно твердил себе, что должен быть сильным; он же сам всего этого хотел - ведь хотел?..
А теперь единственным его желанием было побыстрее выбраться из этой галдящей толпы и забраться в прохладную ванну. В Сиане стояло лето, самый разгар наиболее жаркого месяца в году, и хотя все окна были распахнуты настежь, в главной бальной зале королевского - вернее, теперь уже императорского - дворца всё равно было жарко и душно, как в печке.
- Это нестерпимо, просто нестерпимо! - яростно обмахиваясь веером, за которым Уилл, присев на корточки, с лёгкостью мог бы спрятаться, говорила какая-то дама в паре шагов от него. - Шесть дней на дорогу сюда из самого Мартеля - шесть дней, говорю я вам, по такой жаре! - и вот, приехав сюда и, разумеется, немедленно направившись в наши апартаменты, что я вижу? Что они заняты! Заняты - фамильные апартаменты рода Висконе в королевском замке, более двух веков закреплённые за нами, заняты - и кем?! Какими-то ничтожными, безродными Малене - да их фамилия по меньшей мере на четыре поколения младше нашей. А мы, мы, Висконе, обязаны теперь ютиться в северном крыле в каких-то жалких восьми комнатушках - и это в разгар сезона.! Уму непостижимо, уму непостижимо!
- Что поделаешь, дражайшая сира, что поделаешь, - скорбно ответствовал на эту тираду сухопарый мужчина, стоящий рядом с дамой и сочувственно кивавший на протяжении всей её гневной речи. - Не вы одни оказались в столь прискорбном положении. Малене - из свиты графа Риверте, а ему, как вы знаете, отведено всё южное крыло.
- Всё южное крыло! - фыркнула сира Висконе, возмущённо взмахнув своим веером, словно разгневанный рыцарь - родовым щитом. - А почему бы сразу не весь дворец? Почему бы, я вас спрашиваю, не всю Сиану? Висконе сосланы на задворки, а в их апартаментах вальяжно расположились конюхи Риверте, поденщики Риверте, собаки Риверте и любовники Риверте! Уму непостижи...
- Ш-ш, - предупреждающе зашипел вдруг сухопарый господин и выразительно указал подбородком на тесное пространство между канделябром и доспехом, где неподвижно стоял Уилл.
Сира Висконе развернула увенчанную диадемой голову, метнула на Уилла холодный взгляд - и тут же отвернулась снова, поджав губы. Уилл не шелохнулся и даже не вздрогнул. Он находился в этом зале меньше часа, но уже начинал привыкать.
Тем не менее, стоять в углу в такой близости от сиры Висконе - которая поглядела на него так, словно и эти два фута между доспехом и канделябром были закреплены за её родом испокон веков, а Уилл дерзнул на них посягнуть - стало ещё неуютнее, чем прежде. Уилл осторожно, не расцепляя заведённых за спину рук, шагнул из ниши - и облегчённо вздохнул, когда канделябры, доспех и сира Висконе остались позади. Ещё шаг - и его поглотило людское море: дамы, господа, дети, лакеи, собаки, ручные хорьки и ещё какая-то многочисленная живность топталась, толкалась и двигалась по нескончаемому пространству залы, суетясь, галдя и совершенно непостижимым образом умудряясь не задевать друг друга локтями и не отдавливать друг другу ноги. Уилл догадался, что эта наука - ловко лавировать в таком количестве людей, никого не задевая - нарабатывается многолетней практикой пребывания при королевском дворе, однако, за неимением такой практики, он этим искусством не владел и немедленно наступил на чью-то кошку. Кошка пронзительно заверещала, вслед за ней ещё пронзительней заверещала её хозяйка, а вслед за хозяйкой - её супруг, ринувшийся в толпу в поисках негодяя, чтобы немедленно вызвать его на дуэль. Уиллу пришлось спасаться бегством - то есть сделать пять шагов влево, где его тут же снова сжали со всех сторон, оградив и от супруга верещавшей дамы, и от всего остального мира.
Уилл отчаянно огляделся. Риверте обещал появиться сразу, как только сможет - это могло означать в равной степени и пять минут, и четыре часа. По обрывкам разговоров Уилл понял, что бал должен был уже начаться, но все ждали короля. Тот уделял приватную аудиенцию своему главнокомандующему, который, как обычно, презрел все правила этикета и явился в Сиану не за три дня до бала, как прочие добропорядочные вальенцы, а за три часа до него. Добро хоть его свита ехала с опережением, и уже несколько дней дожидалась его милость графа в южном крыле дворца, откуда бесцеремонно выселили множество благородных семей. Большая часть этих семей находилась сейчас в этом зале, так что куда бы Уилл ни пошёл, всюду он слышал возмущения, упрёки и проклятия, сыпавшиеся на голову графа Риверте. Прямо как в Хиллэсе, с кривой улыбкой подумал он - а впрочем, похоже, в родной Сиане сира Риверте любили ещё меньше, чем в завоёванной им стране.
Всё это было так непохоже на балы и званые вечера, которые устраивал Риверте в своих собственных поместьях. За шесть лет, что Уилл следовал за ним - из города в город, из замка в замок - сир Риверте ни на один день не оставлял свои замашки светского льва, ни на йоту при этом не умаляя своего в высшей степени саркастичного отношения к этому самому свету. Он регулярно созывал сборища, как две капли воды похожие на то, что встретило Уилла шесть лет назад в день его приезда в замок Даккар - шумные, яркие, говорливые. Его гости по-прежнему пили много вина, громко смеялись и читали друг дружке вслух непристойные стихи - но теперь, оказавшись в Сиане, Уилл вдруг заметил неуловимую разницу между ними и теми людьми, что окружали его сейчас. Он не мог толком сказать, в чём именно заключалась эта разница - знал только, что, хотя общество гостей графа Риверте редко бывало ему приятно, находиться среди них и находиться здесь - это было всё равно что находиться в обществе простодушных сельских пастушков в сравнении с компанией волчьей стаи. Пусть даже стая эта сверкала драгоценностями, благоухала духами и изъяснялась на чистейшем литературном вальендо.
Уилл и сам не заметил, как снова забился в какой-то угол. Здесь не было канделябра, к тому же неподалеку находилось окно, облепленное дамами и господами, словно пирог мухами, так что пробиться к подоконнику не было никакой надежды. Уилл опёрся спиной о стену, беззвучно вздохнув и украдкой утирая взмокший лоб. Здесь можно было немножко отсидеться - по сути, тут было даже уютно, потому что на расстоянии по меньшей мере футов пяти вокруг не было никакого столпотворения. Уилл остановил пробегавшего мимо лакея, снял с подноса бокал с игристым вином - он предпочёл бы простой воды, но тут её не подавали, а жара и жажда становились всё нестерпимей с каждой минутой, - и поднёс его к губам, мысленно благодаря Бога за эту минутную передышку.
- Ах, какое прелестное дитя! - прогромыхал внезапно зычный, трубный голос прямо перед ним, и Уилл вздрогнул от неожиданности так, что чуть не расплескал вино. - Что это за создание?
Там, где ещё мгновенье назад никого не было, внезапно возникла (или правильней сказать - взгромоздилась) самая фантастическая фигура из всех, какие Уилл успел увидеть в этом удивительном месте за прошедший час. Судя по голосу, существо сие было мужского пола - однако взгляд утверждал иное: это было очень пожилая дама, точный возраст которой мешал определить по меньшей мере дюймовый слой пудры на крохотном сморщенном личике. Левую половину этого личика чуть ли не целиком занимал здоровенный монокль, вставленный в глазницу так глубоко и основательно, что, пожалуй, изъять его можно было бы только при помощи лома, а за моноклем рассеянно моргал круглый бесцветный глаз. На голове дамы громоздилось чудовищное сооружение кирпично-рыжего цвета, пышностью своей наводящее на серьёзные подозрения в естественном происхождении. Атласная юбка своими размерами лишь немногим превосходила это сооружение, а в складках юбки, крепко удерживаемое сухонькими ручками старухи, вертелось и задушенно тявкало какое-то маленькое, вертлявое и абсолютно лысое создание.
Уилл до того засмотрелся на эту импозантную даму, что не сразу обратил внимание на её свиту, состоявшую из полудюжины куда менее колоритных кавалеров и дам. Соответственно, он не сразу понял, что все они стоят прямо напротив него и смотрят на него в упор, даром что их разделяет несколько шагов.
Уилл то и дело слышал, как люди шушукаются у него за спиной. Он знал, что так будет, он был к тому готов - но ни разу ещё на него не пялились настолько бесцеремонно. Он отвёл взгляд, выискивая путь к отступлению, когда пожилая сира снова огласила залу своим громогласным басом:
- Что вы сказали, милочка? Говорите громче, я не слышу!
- Совсем глуха стала, как пень, - проговорила миловидная блондинка, стоявшая справа от пожилой сиры, и, наклонившись к её правому уху, внятно и громко произнесла: - Это Уильям Норан, монсира Фиола, я ведь уже говорила вам!
Уилл застыл. Теперь обернулись и люди, стоявшие поодаль и не входившие в группку тугоухой сиры с лысой собачкой - и все они, как один, уставились на него. Казалось, даже музыка и разговоры чуть поутихли. Только что Уиллу казалось, что он наконец отыскал относительно спокойный уголок в этом сумасшедшем доме, и вдруг сотни глаз пригвоздили его к стене недавнего убежища, не давая шелохнуться. Пальцы Уилла, окоченев, словно примёрзли к стенке бокала, который он всё ещё держал в руках.
- А! - изрекла сира Фиола, щуря на Уилла глаз за стеклом монокля. - Тот самый Норан? Юный содержанец графа Риверте? Ну надо же! Какой он бледненький. И как дурно одет! Граф что же, совсем за ним не смотрит? Но всё равно - он такой хорошенький, правда, милочка?
- Да, монсира, очень хорошенький, - равнодушно отозвалась "милочка", едва взглянув на Уилла, который сгорал со стыда, видя заинтересованные взгляды дам - и презрительные улыбки мужчин, что все, как один, отводили от него глаза, лишь слегка скользнув по нему полными холодного любопытства взглядами.
- Такой хорошенький, - снова повторила сира Фиола и жалостливо вздохнула. Так, должно быть, она вздыхала, глядя на уличных собак и кошек, которые её доброе сердце рвалось подобрать, обогреть и накормить, против чего, однако, возмущенно протестовала аристократическая брезгливость. - Хотела бы я, чтобы его мне представили...
- Монсира? - испугалась "милочка", и ей тут же вторили стоявшие рядом господа, наперебой заверяя сиру Фиолу, что это никак невозможно. Старушка лениво отмахнулась от них, на секунду выпустив шею своей лысой собачки - чем та немедленно воспользовалась и затявкала на два тона громче.
- Ах, бросьте, неужто я совсем дура и не понимаю? Я же сказала - хотела бы! Но нет, что вы, конечно, нет. А всё же жаль, жаль, мальчик такой хорошенький...
- Его императорское величество Рикардо Четвёртый Великий! Её императорское величество королева Аделаида! Его милость Фернан Вальенский, шестнадцатый граф Риверте! - прогремело из-под сводов зала.
И зал преобразился в мгновение ока.
Должно быть, это также был тонкий навык, вырабатываемый годами - либо особый талант, передававшийся вместе с кровью истинной вальенской аристократии. Во всяком случае, Уилл так и не понял, что произошло - суетливая толпа внезапно хлынула в стороны, чётко разделившись на две половины, и столь же молниеносно вытянулась вдоль стен зала двумя почти по-военному стройными шеренгами, обращёнными лицом к пустому коридору, образованному людьми. Дамы мгновенно оказались рядом со своими мужьями, отцами или братьями, при этом вальенские семейства расположились по старшинству - наиболее древние и знатные оказались ближе к дверям, которые распахнулись, впуская императорских герольдов, наименее знатные столпились в самом конце залы, куда королевская чета, очевидно, дойти никак не могла. Там-то и оказался Уилл, не знавший, куда ему надлежит встать, а потому тут же запутавшийся в чьём-то подоле. На него, разумеется, шикнули, но еле слышно - на залу немедленно обрушилась тишина, просто-таки ошеломляющая после гула, что наполнял пространство всего несколько мгновений назад. Нарушал её только шелест юбок, стук вееров и писк живности, видимо, слишком юной и оттого ещё недостаточно вышколенной, тогда как живность старая и умудрённая придворным опытом умолкла разом со своими хозяевами.
Герольд трижды ударил позолоченной тростью, послав волну дрожи по мраморному полу, и сквозь распахнутые створки дверей вошли император и императрица Вальены с графом Риверте.
Зал, как по команде, задвигался - мужчины склоняли спины, дамы приседали в реверансах. Уилл, стоявший в самом конце, мог помедлить и рассмотреть королевскую чету, которой никогда раньше не видел, кроме как на портретах. Портреты, разумеется, безбожно льстили. Король оказался заметно ниже ростом и уже в плечах, королева - заметно круглее лицом и плотнее в талии. И только Риверте придворные портретисты изображали абсолютно точно, потому что льстить этому человеку было бесполезно - он всё равно оказывался лучше любой лести, которую можно было про него измыслить. Уилл невольно залюбовался им, шедшим рука об руку с императорской четой, в полушаге позади короля - едва уловимое, однако всё же достаточное проявление почтения. На фоне пышных пурпурных одежд короля и королевы и цветастых платьев придворных, мимо которых они проходили, его костюм казался почти скромным - хотя утром, увидев небрежно брошенный на кровать лиловый камзол и ослепительно белоснежную сорочку с кружевными манжетами и аметистовыми запонками, Уилл подумал, что всё это чересчур вычурно даже для сира Риверте, никогда не отличавшегося скромностью в одежде. Он не учёл того факта, что если в провинции этот костюм казался бы чрезмерно роскошным, то здесь, в Сиане, где алый камзол с салатовыми панталонами считался высшим шиком, костюм графа Риверте может показаться неуместно скромным. Однако Риверте вовсе не выглядел так, будто чувствует себя скромным и неуместно выглядящим - да он, по правде, никогда таким не выглядел. Он любезно и ослепительно улыбался всем, мимо кого проходил, и Уилл, глядя на него, поражался, как все эти люди не замечают в этих улыбках пронзительного, хотя и незлобливого сарказма. "Вы так забавно выглядите в этом оранжевом жилете, монсир, а впрочем, я искренне желаю вам доброго здоровья", - вот что говорила эта улыбка, и Уилл знал это совершенно точно, потому что ещё помнил времена, когда его самого такими улыбками одаривали чаще, чем ему хотелось бы... а впрочем, это и теперь случалось порой.
К тому времени, когда королевская чета и граф Риверте пересекли первую треть зала, торжественное напряжение в толпе заметно ослабло. По передним рядам уже бежал шепоток, а задние ряды говорили вслух, не стесняясь - при этом все как один восхваляли чудесный цвет лица её величества. Король остановился напротив какого-то господина с пышными усами и пивным брюшком, любезно заговорил с ним - и толпа в задней части залы выдохнула, из чего Уилл заключил, что официальная часть окончена, дальше король не пойдёт, и сейчас бал наконец будет открыт. Уилл надеялся, что, когда придворные займут себя танцами, глазеть на него станут поменьше, поэтому ощутил что-то наподобие облегчения и попытался бочком двинуться к стене, когда вдруг кто-то прямо позади него ахнул:
- Смотрите!
Уилл невольно взглянул - и увидел, что король шагнул дальше, а затем остановился и, окинув зал взглядом, спросил с лёгким удивлением:
- А где же сир Норан?
У него был очень звучный голос - не менее громкий, чем у давешней глуховатой старушки, однако не в пример более красивый и ровный. Приятный голос - но Уилл всё равно застыл, как вкопанный, одновременно со всей толпой, которая тоже затаила дыхание на миг. Боже, нет! В памяти мгновенно ожил тот вечер в Даккаре, когда граф Риверте буквально за шкирку выволок Уилла из его убежища на подоконнике и поставил под перекрёстный огонь любопытных взглядов. Уилл помнил тот миг так, словно это было вчера - и, похоже, сейчас всё повторится, только в удесятерённом размере, а стало быть, всё будет в десять раз хуже.
- Где же ваш сир Норан, граф? Я его не вижу, - обернувшись к Риверте, чуть тише, но всё равно вполне отчётливо проговорил король. В зале опять стало тихо, придворные жадно ловили каждое слово, и эту ожидающую тишь словно ножом разрезал холодный и насмешливый голос, которой Уильяму был так хорошо знаком:
- Отчего бы не поискать в начинке к праздничному пирогу, сир? Боюсь, за время нашего отсутствия ваши добрые придворные могли съесть сира Норана, или во всяком случае приступить к разделке.
Никто не издал ни звука. Уилл стоял ни жив, ни мёртв, и вдруг чья-то рука легонько толкнула его в спину. К ней присоединилась ещё одна, и ещё, и ещё - и вот он опомниться не успел, а уже стоял в первом ряду, и его продолжали подталкивать, незаметно, но так настойчиво, что оставаться на месте не было никакой возможности.
И Уилл пошёл вперёд, по пустому коридору, ещё недавно забитому людьми, в ослепительном сиянии тысяч свечей и под теперь уже не десятками - сотнями глаза, неотрывно смотревших на него.
Уилл вскинул взгляд. Риверте стоял рядом с королевской четой и смотрел на Уилла - прямо ему в глаза. Он улыбался, слегка насмешливо, слегка сочувственно, но очень спокойно - так, как улыбался, когда они оба были заперты в замке Даккар, пока вражеская армия стояла у стен, и так, как улыбался позже, на поле сражения под Эллоном, в Руване, когда против них вышло втрое больше войск, но Уилл знал тогда, что они всё равно победят.
И он улыбнулся в ответ, чуть заметно, уголками губ, а потом склонился перед королём Вальены, императором Рувана, Асмая, Сиделии и Хиллэса в глубоком и полном спокойного достоинства поклоне.
- Ваши величества, - негромко проговорил Уилл, кланяясь затем королеве, которая смотрел на него хоть и с любопытством, но вполне доброжелательно, и даже протянула руку для поцелуя. Уилл, которому, по счастью, случалось бывать при дворе в Хиллэсе, хотя и всего один раз, на мгновение коснулся губами перстня на пухлой ручке императрицы и тут же отступил, склонившись ещё ниже.
- Сир Норан, - прозвучал над его головой приятный голос короля Рикардо. - Сир Уильям Норан, сын лорда Бранда Норана, о котором мы столько наслышаны, и брат лорда Роберта Норана, доставившего нам столько хлопот. Не покривив душой, искренне приветствую вас в Сиане.
Зал вздохнул, как один человек - и Уилл внезапно осознал, что никто здесь не ждал подобного поворота. Он весьма смутно понимал, почему, так же как не имел ни малейшего представления, отчего его сходу так невзлюбили все эти люди, и отчего, по их убеждению, его должен был невзлюбить так же и король. Уилл выпрямился и невольно взглянул на Риверте, хотя ему следовало посмотреть на императора - но он просто не смог удержаться, и на миг ему почудилось, что в глазах графа он видит такое торжество и такую гордость, что у него закружилась голова от восторга. Он быстро посмотрел на короля, снова поклонился, хотя уже и не так глубоко, и сказал:
- Для меня большая честь быть представленным к вальенскому двору, ваше величество.
- А для меня - большое удовольствие, что граф Риверте наконец перестал прятать вас от наших любопытствующих глаз, - улыбнулся король Рикардо, и в груди у Уилла вдруг что-то предупреждающе ёкнуло. Но он не успел задуматься над этим странным ощущением, потому что тут заговорила королева:
- О да, и я понимаю, почему граф это делал. Он боялся, что вас у него сманят - и теперь, видя вас, я вполне разделяю его тревогу.
- Её величество льстит мне, подозревая в подобной скромности, - лениво отозвался Риверте. - Будь я кем-то другим, я бы, разумеется, опасался, что сира Норана кто-нибудь у меня сманит - например, граф Риверте. Но будучи графом Риверте, я совершенно спокоен.
- И напрасно, - лукаво оглянувшись на него, заметил король. - Далеко не все сердца так склонны к постоянству, как ваше.
Королева мелодично засмеялась, явно оценив шутку, и, шагнув вперёд, положила напудренную ладошку Уиллу на локоть.
- Мой венценосный супруг, не будете ли вы против, если я открою сегодняшний бал с сиром Нораном?
- Отчего ваше величество не спросит, не против ли я? - вежливо спросил Риверте, и королева рассмеялась снова, ещё звонче.
- Ах, бросьте, граф, я ведь знаю, что вы нисколечко не ревнивы! Сир Норан, вы знаете милтонскую кадриль?
- Конечно, ваше величество, - заливаясь краской от смущения, волнения и удовольствия, пробормотал Уилл. - Это ведь один из самых прославленных танцев моей родины.
- Ну так и чудесно! Пусть нынешний бал пройдёт под знаком Хиллэса - я никогда там не бывала, но судя по рассказам, это такой прелестный край.
Королева кивнула, подавая знак. Тот в мгновение ока был передан дальше по невидимой цепи, и с галерей полились первые такты кадрили, которую и впрямь очень любили в дворянских домах королевства Хиллэс - а ныне провинции Хиллэс, скромного округа великой Вальенской Империи.
Уилл взял в ладони мягкие ручки императрицы Аделаиды и закружил её по залу в лёгком и стремительном танце.
Это был самый головокружительный и самый странный танец в его жизни. Пространство вокруг них стало шире - и тут же заполнилось вихрем кружащихся пар, сплетавшихся, вновь расходящихся, менявшихся партнёрами в быстром летящем ритме. Уилл несколько раз выпускал из рук пухлые ладошки императрицы, чтобы сжать другие женские руки, тонкие и толстые, старые и молодые, беленькие - и красные, будто руки прачки, и перед ним мелькали глаза, тоже разные, но неизменно расширенные в изумлении, недоверии, смущении, интересе. Потом он опять взял за руки королеву - и её взгляд, исполненный мягкой, искренней доброжелательности, был ему как бальзам на душу. Забыв обо всём, Уилл кружил королеву Вальены по залу так легко и непринуждённо, словно она была обычной дочкой провинциального дворянина, их соседа по поместью, и танцевали они в Тэйнхайле, и Уиллу было шестнадцать лет, и его отец был жив, и он был дома, в своей стране, и люди, не отрывавшие от него глаз, не думали о нём лишь то, что он - любовник Фернана Риверте.
Он едва понял, что музыка смолкла, и остановился, инстинктивно сгибаясь в поклоне. Королева привела перед ним в реверансе, словно обычная дама, благодарящая кавалера за танец.
- Вы чудесно танцуете, сир Уильям. Я составлю вам ещё одну-две партии, - сказала она - и Уилл забормотал сбивчивые благодарности, но императрица уже отвернулась, к ней немедленно хлынула толпа, и их разделили.
Не чуя под собой ног, Уилл машинально направился в свой тёмный угол. Но теперь ему не приходилось проталкиваться сквозь толпу, наступая на собачек - придворные сами расступались перед ним, глядя на него с недоверием и любопытством, но без тени былой враждебности. Некоторые даже улыбались ему - в основном дамы, а проходя мимо одной из них, он услышал, как она торопливым шепотом просит своего спутника, чтобы он представил ей Уилла. Поразительно, подумал Уилл, как мало... или, напротив, как много нужно этим людям, чтобы резко сменить мнение о человеке. Всего лишь пара благосклонных слов от короля и один танец с королевой. Он должен был испытать облегчение, но почему-то от этой мысли на душе у него стало ещё тяжелее.
Он остановился и огляделся, пытаясь найти взглядом Риверте. Это удалось ему почти сразу - достаточно было отыскать среди тех, кто не танцевал следующий танец, самую большую толпу. Риверте возвышался над ней, словно маяк в морской пучине. Он не говорил ни слова, только кривил рот в своей обычной, одновременно любезной и издевательской улыбке, адресуя её всем разом и никому в отдельности. Потом он что-то сказал, и толпа громыхнула хохотом. Уилл шагнул было вперёд - и остановился. Даже если удастся протолкнуться к нему - что он сделает, что скажет? Эйфория от танца с королевой прошла, и Уиллу снова сделалось неуютно. Он мог бы пригласить кого-нибудь ещё - скорее всего, теперь ему не отказала бы ни одна дама. Но он никого здесь не знал, и не был уверен, что приглашать незнакомок в Вальене считается учтивым - а Риверте явно не торопился его никому представлять. От этой мысли Уилл почувствовал некоторую обиду. Всё же мог бы и вспомнить о нём хоть на минутку, ведь он знает, до чего неловко Уилл чувствует себя в подобных сборищах. С того места, где стоял Уилл, Риверте вполне мог его увидеть, если бы удосужился кинуть взгляд поверх сгрудившихся вокруг него голов. Но он этого не сделал - вместо этого он повернулся к очень красивой блондинке с изумрудами в волосах, очевидно, её собственных, и стал слушать её щебет с, кажется, почти не наигранным интересом
Уилл, не удержавшись, сделал ещё несколько шагов вперед, так что теперь мог слышать, о чём они говорят.
- А я всем отвечаю - что вы, это же такой вздор! - воскликнула блондинка с изумрудами, довольно талантливо изображая простодушие. - Его императорское величество никогда не будет столь опрометчив - я хочу сказать, столь неосторожен... ах, ну вы меня понимаете! - словом, никогда он не станет нападать на Аленсию с моря, это же очевидно любому, кто хоть что-нибудь смыслит в глобальной стратегии. Куда выгоднее нам торговать с ними, тем более что они не так уж много просят за свою шерсть. А их потребность в нашем зерне очевидна, ведь при столь неплодородной почве и небрежном ведении сельскохозяйственной политики они уже и теперь зависят от наших поставок больше, чем то было бы возможно, стань они частью империи. Я всего лишь глупая женщина, - захлопав своими изумительными зелёными глазами, добавила она. - Но даже для меня это очевидно.
- Вы наговариваете на себя, сира Ирена, - вкрадчиво сказал Риверте, чуть склонив голову набок и неприкрыто любуясь этой гибкой золотоволосой красавицей. - Я более чем уверен, что добрая половина ваших слушателей ничего не поняла из того, что вы сейчас сказали.
- Но не это ли только подтверждает мою глупость! - воскликнула сира Ирена и небрежно расхохоталась, демонстрируя столь трогательно ироничное отношение к своей особе, что Уилл почувствовал себя виноватым. В самом деле, может быть, Риверте действительно нравится слушать её. То, что она сказала, было в целом верным, а отношения с Аленсией в последнее время, насколько знал Уилл, весьма занимали графа.
Уилл вздохнул и отвернулся он льнувшей к Риверте толпы. Окинул взглядом зал - и подумал, что теперь никто и ничто не мешает ему незаметно покинуть бал. От этой мысли ему сразу же стало легче, и он решительно, хотя и не слишком напористо стал пробираться к выходу. К счастью, никто не остановил его и не попытался навязать своё общество. Шагнув за порог и миновав вытянувшихся в струнку караульных в парадной форме, Уилл облегчённо вздохнул и торопливо подошёл к ближайшему распахнутому окну. В лицо ему пахнуло душистым ароматом роз и акаций: окно выходило в сад, разбитый прямо у дворцовых стен. Ещё час - и он заполнится гуляющими компаниями и парочками, ищущими скорых утех. Но пока что там, внизу, было темно и тихо, и Уилл с наслаждением вглядывался в темноту, когда вдруг его плеча легко коснулись сзади.
- Сир Норан...
Уилл обернулся. Перед ним стоял незнакомый ему придворный, глядевший на него серьёзно и спокойно.
- Д-да, - ответил Уилл, чувствуя, как внутри у него снова ёкает. И опять он не мог объяснить этой странной, нелепой тревоги - всё ведь было хотя и не совсем прекрасно, но, в общем-то, хорошо.
- У меня послание вам от его величества. Он желает принять вас сегодня, после бала, в три часа пополуночи. Ожидайте в саду возле фонтана с Целующимися Богинями - за вами придут.
Сказав это, придворный развернулся и вернулся в зал, оставив Уильяма на подоконнике, в свежем полумраке, среди приглушённых звуков музыки и стрёкота бормотавших в ночи цикад.
Скульптурная группа фонтана с Целующимися Богинями изображала, как легко догадаться, целующихся богинь. Иннера и Иннара - богини-близнецы, идолы древнего языческого культа - нежно сплетались длинными обнажёнными телами, запустив белые мраморные руки в пышные кудри друг друга и соединив уста в вечном и отнюдь не целомудренном поцелуе. Согласно мифу, они были сёстрами и любовницами, символом женской дружбы - и весьма двусмысленном символом, поскольку, согласно легенде, в конце концов между ними вторгся мужчина, и одна из них (Уилл не припоминал толком, какая именно из двух) зарезала некогда возлюбленную сестрицу из ревности, а затем сама бросилась грудью на тот же клинок. Графу Риверте очень нравился этот миф, хотя он и утверждал, что всякая толика правды в нём обрывается со смертью первой из сестёр - ибо любая женщина способна зарезать соперницу, но ни одна женщина на свете, избавившись от помехи, не покончит после этого с собой в припадке внезапной совестливости. На глупости такого рода, утверждал граф Риверте, способны только мужчины - и Уилл молча, хотя и не очень весело улыбался, вспоминая сейчас об этих словах Риверте и о том, как сам в своё время послужил наилучшим подтверждением его правоты.
Впрочем, воспоминание пришло и тут же ушло, и Уилл, вздохнув, сел на мраморный парапет фонтана, рассеяно разглядывая плескавшихся в воде золотых рыбок и старательно отводя глаза от слившихся в поцелуе мраморных богинь. Статуя ему не нравилась. Не потому, что он был ханжой - ничуть. Но он по-прежнему верил в единого Господа Бога, хотя и оставил мысли о том, чтобы посвятить служению свою жизнь. Такое бесстыжее любование языческим мифом, притом мифом не самым благопристойным, коробило его. Увидь он такую статую шесть лет назад, он был бы шокирован; увидь он её шесть дней назад, едва приехав в Вальену, он был бы неприятно поражён. Теперь же, проведя неделю в этом городе, Уилл лишь вздохнул не в первый и не в последний раз, качая головой и страдая от невозможности поделиться с кем-нибудь своим неодобрением. Беда была в том, что, как оказалось, в последнее десятилетие в Вальене возникло и активно развивалось направление искусства, названное здесь Возрождением - что звучало просто-таки издевательством, ибо "возрождало" из заслуженного забвения сомнительную эстетику и идеологию тёмных времён, когда по всему континенту стояли храмы богиням Иннере с Иннарой, а также двум дюжинам других языческих божков, кои якобы обладали людскими телами, а значит, всеми свойственными людскому телу страстями и пороками. Одному Богу ведомо, каким образом эта давняя погань вновь проникла в умы современников. Но так или иначе, ныне по Сиане нельзя было ступить и шагу, чтобы не упереться в барельеф, изображающий обнажённую плоть; аристократы всё чаще просили изображать их на фамильных портретах в одежде из виноградных листочков, едва прикрывавших причинные места, и даже глиняные горшки на самом паршивом из рынков были грубо расписаны всяким срамом. Нет, Уилл никого не осуждал. Он сам уже много лет жил с мужчиной, он был любовником этого мужчины, и хуже того - любил этого мужчину всем своим сердцем. Но он никогда не выставлял свою частную жизнь напоказ. И всякий раз, когда кто-то смотрел на него так и говорил о нём так, как сегодня в бальной зале королевского дворца, он чувствовал себя так неловко, словно его застали в собственной спальне в самый разгар отнюдь не благопристойных утех с сиром Риверте. Уилл считал, что каждый может жить так, как велит ему сердце - это единственный верный выбор, Уилл понял это давно и смирился с этим. Но сидя на бортике под мраморным памятником бесстыжей похоти и распутству, он чувствовал гнев и раздражение от того, что те самые люди, которые воздвигли здесь этот памятник, тем не менее, одаряли презрением и косыми взглядами Уилла, который, даром что жил так же, как языческие богини-сёстры, вовсе этим не кичился и не думал выставлять себя напоказ.
Он смутно подумал, что, возможно, дело было именно в этом - но не успел довести мысль до конца, потому что неподалёку захрустел гравий, который были посыпаны дорожки, и рядом с фонтаном выросла тёмная фигура.
- Сир Норан, прошу за мной. Вас ожидают, - сказала фигура, и Уилл, молча поднявшись, последовал за ней.
Было уже совсем поздно - близился рассвет, и замок притих, из чего Уилл заключил, что бал продлился дольше, нежели предполагалось, однако уже закончился или был близок к концу. К его облегчению, в парадное крыло дворца они не вернулись - молчаливый провожатый Уилла свернул к западному крылу, отведённому для королевской семьи, куда вход простым дворянам был закрыт. Они прошли садом, потом поднялись длинной узкой лестницей, теряющейся под сенью деревьев, совершенно чёрных в безлунной летней ночи; потом была длинная галерея и снова лестница, теперь уже под крышей, и опять галерея. Уилл понял, что его нарочно водят кругами, чтобы он не запомнил дорогу - да он и не пытался её запомнить, он слишком устал за этот вечер, да и вообще за всю неделю, проведённую в Сиане. Он только и мечтал теперь, что о мягкой постели и безмятежном сне, и ему даже почти не было любопытно, с чего это королю вздумалось назначать ему личную аудиенцию.
Наконец затянутый переход кончился. Уилла завели в небольшую тёмную прихожую, в которой горела всего одна свеча. Его провожатый, так и не выступивший из тени, велел Уиллу ждать, и со словами: "Вас позовут" ступил в какую-то дверь, беззвучно закрывшуюся за его спиной.
Окон здесь не было. В неверном свете единственной свечи Уилл видел цветочный узор на шелковых шпалерах и тяжёлую завесу гардины над той дверью, за которой скрылся незнакомец. Здесь было тихо, как в могиле. Уилл невольно задержал дыхание, пытаясь расслышать хоть что-нибудь, кроме тихого треска пламени.
И замер, когда до него донеслись голоса, приглушаемые неплотно прикрытой дверью.
- Она никогда на это не пойдёт.
- Пойдёт.
- Она женщина? Ну, этого достаточно - я говорю вам, сир, что она не пойдёт на это.
- Ты совсем её не знаешь.
- Если знал одну женщину - считай, что знал всех.
- Ты женоненавистник, Риверте. Я всегда это подозревал, - смеясь, сказал король Рикардо, и граф Риверте ответил:
- Ничего подобного, сир. Женоненавистники - это как раз те остолопы, кто женщин совсем не знают. Зная их, не любить их нельзя, и не предвидеть их действия нельзя тоже. Если хотите знать, что, на мой вкус, самое лучшее в женщинах - это их упоительная предсказуемость.
- Твоя самоуверенность однажды доведёт тебя до беды.
- Не раньше, чем вас доведёт до беды ваша.
Уилл стоял, затаив дыхание. Он только теперь заметил, что дверь, сквозь которую вышел его провожатый, осталась чуть приоткрытой. Света сквозь щель не лилось, но похоже, что следующая дверь в том помещении, что находилось за ней, была распахнута настежь, и Уилл мог слышать каждое слово, сказанное находящимися в ней людьми - Фернаном Риверте и королём Вальены Рикардо Четвёртым.
Что делать? Выйти к ним, дать знать, что он здесь? Но он уже и так услышал их перепалку. Она велась ленивым, беззлобным, дружеским тоном - так подначивают друг друга старые друзья, но Уилл инстинктивно почуял опасность, витавшую в воздухе совсем близко. За те годы, что он провёл с Риверте, он не особенно много узнал о его отношениях с королём Рикардо, а по правде - так и вообще ничего. Он знал лишь, что граф относится к своему сюзерену с особенным, нежным чувством, как к непутёвому младшему брату - хотя они были ровесниками - тот же попеременно одаряет своего главнокомандующего то всеми мыслимыми милостями, то гневной опалой. Риверте нечасто бывал в Сиане, король выезжал за её пределы ещё реже, и их общение сводилось в основном к переписке, столь бурной, что она подозрительно походила на любовную. Уилл, частенько сидевший за своими книгами в уголке кабинета Риверте, любил наблюдать исподтишка за выражением, с которым граф читал письма короля: то с весёлой улыбкой, насмешливо приподняв брови, и тогда он говорил: "Уильям, подайте-ка мне чернил!" с таким задорным и лукавым видом, словно предвкушал забавнейшее развлечение; а порой, читая эти письма, он был мрачен, угрюм, зол как сто чертей и скрежетал зубами, швырял едва дочитанное письмо в корзину для ненужных бумаг с такими изощрёнными проклятиями, что, услышь его король в этот миг, одним только заточением в замке Журдан его милость граф Риверте на сей раз не отделался бы. Чем дольше Уилл наблюдал за всем этим, тем больше ему казалось, что эти двое ведут какую-то таинственную, им одним понятную игру, которая в равной степени забавляет их обоих, давая им при этом нечто такое, в чём нуждаются они оба. И он не знал, где проходит граница этой игры - в салонном разговоре, на пергаментных листах, на поле брани или, может быть... может быть, где-то ещё.
Уилл почувствовал, что розовеет - одновременно от последней непрошенной мысли, которую он уже столько лет упрямо гнал от себя, не давая ей оформиться и закрепиться - или от того, что он продолжал стоять там и слушать разговор, явно не предназначенный для его ушей. Ох, Риверте был всё-таки прав - подглядывать и подслушивать было его застарелой и очень дурной привычкой, которая ему самому ни капли не нравилась.
- Фернан, я устал вести с тобой эти разговоры. Ты не убедишь меня, оставь уже попытки и прекрати изматывать ими нас обоих. Я не стану нападать на Аленсию, это моё последнее слово.
- Что ж, - голос Риверте звучал подчёркнуто небрежно, хотя в нём и веяло холодком, - воля ваша, сир. Стало быть, Аленсию вы не получите.
- Получу. Не так быстро, но получу.
- Я бы сказал вам, сир, что княгиня Олана никогда не согласится на ваши условия, но это запустит наш разговор по кругу в пятидесятый раз подряд, не так ли?
Король Рикардо протяжно застонал.
- Ты иногда бываешь надоедливей Аделаиды, когда ей захочется нового асмайского иноходца ценой в полтора миллиона.
- Знаю, но именно за это вы и любите нас обоих. Мы оба всегда получаем от вас то, чего добиваемся, и благодаря этому мир вокруг вас становится ещё краше.
- Давай я куплю тебе асмайского иноходца, и на этом покончим.
- У меня и так уже есть Асмай, а с ним и все его иноходцы, сир. Теперь я хочу Аленсию.
- Ты невыносим. Где мой пояс?
- Понятия не имею. Вероятно, там же, где мои подвязки. Поглядите под диваном... о, да вот же они.
Уилл вздрогнул и невольно отшатнулся, не осознавая, что вскидывает ладонь к губам. Эти последние фразы, сказанные тем же небрежным тоном, что и предшествующим им спор, словно выдернули его из тумана зачарованности, в которой он слушал этот разговор. Было очень сложно счесть эти фразы двусмысленными - Уилл, всегда обладавший живым воображением, мгновенно представил себе те единственно возможные обстоятельства, в которых король Вальены мог оказаться без пояса, а сир Риверте - без подвязок... Если только они не играли в мяч. В королевских покоях, после пышного бала, в четыре часа утра.
- Помоги мне закрепить перевязь.
- Сию минуту, сир, - сказал Риверте таким тоном, словно делал своему монарху чрезвычайно любезное одолжение. Король хмыкнул.
- Когда ты станешь старым и дряхлым и уйдёшь на покой по состоянию здоровья, я произведу тебя в свои камергеры.
- Смею надеяться, сир, до этого счастливого дня я не доживу.
У Уилла пылали щёки. Он был до того растерян, ошарашен и смущён, что не разобрал последних шутливых фраз, которыми обменялись король и Риверте, и лишь смутно подумал, что, кажется, давешний спор ни одного из них не огорчил слишком сильно. Похоже, они уже достаточно давно его вели, чтобы привыкнуть к твёрдой непоколебимости оппонента. Но этот спор Уилла уже не занимал - он только и мог теперь думать, что о поясе короля, о перевязи короля, о подвязках Риверте, о руках Риверте, с лёгким изяществом скользящих по плечам и спине короля Рикардо, по мускулистым лопаткам, проверяя, надёжно ли закреплена перевязь, задевая кончиками пальцев бугорки позвоночника...
Дверь, занавешенная тяжёлой гардиной, распахнулась, и в глаза Уиллу ударил свет - такой яркий, что он ослеп на миг, прежде чем понял, что в руке у стоящего перед ним мужчины всего лишь небольшой канделябр с двумя тонкими свечами в нём.
- Сир Норан, - улыбаясь, сказал император Вальены. - Простите, что заставил вас дожидаться. Идёмте.
Не чуя под собой ног, не слыша ничего, кроме барабанного боя собственного сердца, и видя только широкую королевскую спину, обтянутую пурпурным камзолом, Уилл шагнул следом за королём в маленький тёмный будуар. За будуаром была гостиная, которую при должной сноровке можно было использовать как спальню, благо широкий удобный диван, занимавший почти половину всего пространства, вполне к этому располагал. Кроме дивана, здесь были ещё стол с початой бутылкой вина и два кресла. Уилл остановился за спинкой одного из них, с трудом удерживаясь от желания вцепиться в эту спинку обеими руками.
Король Рикардо то ли заметил его невольный жест, то ли просто вдруг счёл уместным оказать королевскую милость.
- Садитесь, сир Норан. К сожалению, я не могу даровать вам права сидеть в моём присутствии официально - по древней вальенской традиции, этого права наши подданные удостаиваются лишь за особые личные заслуги. Но я пригласил вас сюда нарочно, чтобы мы могли побеседовать в неформальной обстановке, потому садитесь, не робейте.
- Только после вашего величества, - сказал Уилл. Во рту было сухо, но, к его облегчению, голос прозвучал ровно и с достаточной учтивостью - что ни говори, сдержанное хиллэсское воспитание порой оказывало ему добрую услугу.
- А. Да. Конечно, - король улыбнулся и опустился в кресло, стоявшее ближе к дивану, и приглашающе кивнул Уиллу на другое, напротив себя.
Уилл сел так осторожно, словно всерьёз опасался запрятанной в сидении иглы с ядом. Король Рикардо неотрывно следил за ним, откинувшись на спинку и непринуждённо положив на подлокотники свои длинные гибкие руки. Он снял мантию, в которой Уилл видел его в зале, и теперь казался мельче и ниже ростом. Однако спокойное, сдержанное величие из его черт никуда не делось, и немыслимым образом оно казалось тем ощутимее, чем менее явственно король Рикардо выставлял его напоказ. Как мужчина он был не особенно красив, но было в его лице что-то запоминающееся, что-то остро врезающееся в память: резко очерченные скулы, слишком, пожалуй, крупный орлиный нос, вытянутый заострённый подбородок, внимательные серые глаза под едва намеченными светло-рыжими бровями. Раз увидев это лицо, его не забудешь - хотя, вдруг понял Уилл, ничего приятного и располагающего в этом лице вовсе не было. Может быть, именно поэтому оно так запоминалось - оно поражало, это лицо, своей дисгармонией и ловко запрятанным в этой дисгармонии достоинством. Что же это за человек, если у него такое лицо, подумал Уилл - и внезапно понял, что уже без малого минуту пялится на императора Вальены, беззастенчиво его разглядывая. А следующей мыслью пришло осознание того, что император Вальены точно так же беззастенчиво разглядывает его самого, только с заметно меньшим замешательством - словно он увидел именно то, что и ожидал увидеть.
"Он знает, что я слышал их разговор, - подумал Уилл, и по его спине прокатилась волна дрожи. - Он знал, что я стою там... и нарочно велел Фернану уйти через другую дверь, чтобы мы не встретились".
Ему вдруг стало ужасающе, почти болезненно неуютно в этом мягком кресле, при тихом приглушенном свете - куда более неуютно, чем было несколько часов назад в ярко освещённом и полном недоброжелательных взглядов бальном зале.
- Ну, и как вам нравится в столице? - внезапно спросил король. Он не сменил позы, его глаза были слегка прищурены, руки лежали на подлокотниках кресла всё так же непринуждённо, но вопрос прозвучал так церемонно, что Уилл невольно сел в кресле прямо и беззвучно перевёл дыхание, тщательно подбирая слова для ответа.
- Это прекрасный город, ваше величество. Я не слишком много повидал свет, но, уверен, в нём мало найдется мест, столь... значительных и... впечатляющих.
- Ещё бы, - фыркнул король. - Вот уже четыреста лет мой род свозит сюда лучших архитекторов, декораторов, художников и прочих иждивенцев, собаку съевших на умении пускать пыль в глаза. Как думаете, им это хорошо удаётся?
- Я мало смыслю в истории искусств, сир. Могу судить лишь с позиции провинциала, впервые узревшего самый большой и роскошный город из всех им виденных. И если мастера, вами упомянутые, стремились сделать так, чтобы увидевший Сиану чужеземец вовек её не забыл - они не зря проедали свой хлеб.
- Это чудесно, - теперь король Рикардо улыбался по-настоящему, - но вы не ответили на мой вопрос, сир Норан. Я спросил, нравится ли вам в столице?
Уилл на миг закусил губу. Он чувствовал, что ступает на опасную почву - сказать по правде, это ощущение не покидало его с того самого мгновения, как он въехал в ворота Сианы в кортеже свиты графа Риверте. Сам Риверте запаздывал и приехал только в день королевского бала, поэтому не дал Уиллу никаких наставлений относительно поведения в столице. Но Уилл и сам знал, что ему стоит поменьше болтать и пореже бывать на виду.
Теперь он был не просто на виду - он был всё равно что голый, и молчать было никак нельзя, потому что император Вальены ждал от него ответа.
- Это город, попасть в который мечтал бы почти любой человек, рождённый в иных землях. И почти каждый был бы счастлив и польщён любезным приёмом, оказанным ему при дворе вашего величества, - медленно сказал Уильям.
Король Рикардо хлопнул ладонью по изогнутой ручке кресла, откинул голову и отрывисто расхохотался.
- Клянусь богом, он был прав! - воскликнул король - и Уилл опасался, что знает, кто этот "он". - Вы удивительное создание, сир Норан - так ловко уходить от ответа и при том ни единым словом не покривить душой. Почти каждый, вы говорите, ну-ну. Знаете, а из вас получился бы прекрасный царедворец. Могу спорить, науку тонкой и, что важнее, искренней лести вы бы изучили в рекордно короткий срок.
Уилл сидел неподвижно, сцепив зубы и изо всех сил сохраняя на губах вежливую смиренную полуулыбку. Он мог бы вернуть его величеству комплимент - тот и сам сейчас то ли льстил ему, то ли его оскорблял, да так, что нельзя было придраться ни к единому слову. Это вдруг напомнило Уиллу его разговоры с графом Риверте в первые недели их знакомства - разговоры, во время которых он нервничал и потел, как мышь, а потом выползал в коридор с таким чувством, словно продержался десять раундов в кулачном бою против безжалостного тяжеловеса. Тогда тоже было чувство опасности, чувство хождения по тонкому льду - Риверте играл с ним, как кошка с мышью, хотя и не собирался в конечном итоге съесть, о чём Уилл тогда, конечно же, знать не мог.
Не собирается ли съесть его под конец король Вальены, Уилл сказать бы не взялся.
Самым отвратительным было то, что, Уилл видел ясно, для короля все его чувства были сейчас как на ладони. Взгляд монарха смягчился, а его улыбка стала почти отеческой.
- Знаете, вы совсем не похожи на вашего брата. По правде, я этого опасался, хотя, зная сира Риверте, мог бы и догадаться, что его никоим образом не привлекло бы существо, хоть отдалённо похожее на лорда Роберта. Кстати, как он? Я надеюсь, в добром здравии?
- Не могу знать, сир. После его возвращения из плена в Тэйнхайл мы с ним не поддерживаем никакой связи. Я вёл одно время переписку с нашей матерью, но она скончалась три года назад, и с тех пор я о Тэйнхайле ничего не знаю.
- Вот как. Соболезную вам.
- Благодарю вас, сир.
И снова они замолчали, и снова король Рикардо принялся изучать Уилла Норана пытливым и при том совершенно непроницаемым взглядом. Уилл услышал, как где-то глухо пробили часы - один раз. Половина пятого. В этой комнате тоже не было окон, и светает ли уже, Уилл не знал.
- Стало быть, - снова заговорил король, - у вас в Хиллэсе никого не осталось. Кроме брата, который вас ненавидит и считает предателем. Вам не кажется, что всем было бы проще, если бы я казнил его, а вы стали лордом Тэйнхайла?
- Нет, сир.
- Вы так быстро ответили. Должно быть, много думали об этом.
- Напротив, сир. Совсем не думал. Не о чем тут было думать.
Король задумчиво побарабанил пальцами по подлокотнику. Потом закинул ногу на ногу. Взгляд Уилла невольно упёрся ему в колено, а оттуда перешёл на пояс, усыпанный жемчугом и алмазами. Уилл сглотнул, пытаясь не слишком торопливо отвести глаза.
- Но так или иначе, вам некуда возвращаться. Король Хиллэса присягнул нам, но мне известно, какие там бродят настроения. До бунта вряд ли дойдёт, всё же Хиллэс - не Руван, однако вас там не жалуют, считают перебежчиком... И это правда, не так ли, сир Уильям?
- Смотря с какой стороны посмотреть, ваше величество. Вероятно, можно сказать и так.
Король слегка кивнул, будто получив очередное подтверждение своей давней догадке.
- Вы смелый человек, как я и предполагал. Это похвально. Но достаточно ли вы смелы, чтобы признавать своё истинное положение?
Уиллу не понравилось, как это прозвучало. Уиллу это очень не понравилось! Он в тревоге вскинул взгляд.
- Сир? Что вы имеете в виду?..
- Я имею в виду, Уильям, что вы - каприз Фернана Риверте, и вы, я вижу, довольно умны, чтобы вполне это понимать, как ни неприятна вам эта мысль. Дослушайте, - улыбнулся король, видя, что Уилл, забыв все приличия, уже готов возразить. - Тем более что вы и так всё это знаете сами, хотя, быть может, и не хотите признавать. Наш общий друг Фернан, как вы, бесспорно, не могли не заметить - крайне противоречивая натура. Он редко привязывается к кому-то, а когда это происходит, он может казаться довольно постоянным в своей привязанности. Но это не оттого, что его стесняют какие-то... м-м... чувства, - не вполне уверенно закончил король, словно считая это слово не самым уместным. - Вы могли заметить, что у сира Риверте сильно развито чувство ответственности, так же как и едва ли не детское упрямство. Да что я вам рассказываю - вы ведь были сами в замке Даккар, вы видели, как он едва не угробил себя и, кстати говоря, вас, спасая свою челядь и холопов из окрестных деревень. Это не потому, что они дороги ему, вовсе нет. Просто если бы он отдал их на растерзание Рашану Индрасу, это означало бы, что он проиграл. Сир Риверте не любит проигрывать, ему нужно всё и сразу, а особенно - если это нелегко получить.
- Я не понимаю, зачем вы говорит мне всё это, сир.
- О, Уильям, ну к чему это жеманство, мы ведь так чудесно начали наш разговор с полной, хотя и завуалированной откровенности. Всё вы понимаете. Вы и сами задаётесь вопросом, отчего сир Риверте таскает вас за собою повсюду вот уже шесть лет. И сами знаете ответ: он это делает лишь потому, что вам некуда больше идти. В своей стране вы принадлежали к высшей знати, и оказаться теперь на улице, без сильного покровителя, для вас - смерть, причём позорная смерть. И вы не какой-то низкородный пажёнок, которого можно пристроить в свиту к престарелой герцогине и тем обеспечить вашу будущность, облегчив этим свою совесть и удовлетворив своё чувство ответственности. Вы уникальны, Уильям, тем, что, куда ни отправь вас сейчас, после шести лет рядом с ним - для вас это будет позором и унижением. Он знает это. И вы это знаете.
Если в начале речи короля Рикардо лицо Уилла пылало, то сейчас вся кровь отхлынула от него разом. Он знал, чувствовал, что этот разговор не обернётся для него ничем хорошим - но всё равно был потрясён тем, что слышал, особенно после тёплого приёма, оказанного ему императорской семьёй во время бала. Как же так? Почему, публично оказав ему свою милость, надёжно обезопасив от насмешек и презрения своего двора, король теперь так немыслимо унижает его с глазу на глаз?
Он услышал собственный голос - и поразился тому, как спокойно тот прозвучал:
- Если бы я был ему в тягость, он дал бы мне это понять.
- О, разумеется. Вы ему не в тягость, Уильям. Вы ведь не так уж много общаетесь с ним в последнее время, не так ли? Он возит вас с собой, но видитесь вы мало, он всё время чем-то занят, то днём, то ночью, - король небрежно подцепил большим пальцем перевязь на плече, поправляя её, и Уиллу стоило огромного труда оторвать глаза от его руки и перевести их снова на лицо Рикардо, столь же спокойное и доброжелательное, столь же величавое и неприятное, каким оно было с самого начала этого разговора. - Вы не в тягость ему, потому что вы умны, и, осознанно или нет, сами делаете всё, чтобы не докучать ему сверх меры. Но в глубине души вы понимаете, что давно превратились для него в обычное развлечение из сотен тех, что у него были, есть и будут.
- Почему? - прошептал Уилл. - Почему вы так говорите, сир? Почему я...
Он задохнулся, не в состоянии продолжать - кажется, его силы были исчерпаны. Спокойная уверенность короля действовала на него как вышибающий дух удар - он не имел что ей противопоставить.
- Почему? Вы спрашиваете - почему, Уилл? Боже мой, но это ведь совсем просто. Вы милый, красивый, чистый юноша, вы редкая драгоценность, спору нет - но вы ему не ровня. Фернан Риверте, что бы о нём ни болтали глупцы - человек великий, и пару ему может составить только тот, кто в состоянии с ним сравниться. Все остальные всегда будут теряться в его тени, а потому он рано или поздно неизменно будет утрачивать к ним интерес. Быть с ним рядом всегда, сопровождать его во всём может только равный ему.
"Такой, как вы?" - подумал Уилл, но не сказал этого вслух. Он стиснул зубы, внезапно поняв, что уже какое-то время судорожно сжимает подлокотники кресла обеими руками.
- Он просил вас за Хиллэс. Просил из-за меня. Это...
- И вы до сих пор убеждены, что это было по доброте душевной? Или, того больше, от чистого и страстного чувства лично к вам? Помилуйте, сир Норан - вы довольно давно с ним и достаточно хорошо уже должны были его узнать. Он ничего не делает просто так. Любой его шаг окрашен продуманным умыслом, он ничего не делает, если оно так или иначе ему не выгодно. Вся эта водевильная история с заговором вашего братца была для нас несказанно кстати, чтобы посеять внутреннюю смуту в Хиллэсе и лишить вашего короля Эдмунда самых активных сторонников. А осада Даккара заметно снизила боевой дух руванцев и послужила хорошим уроком королю Рунальду, не говоря уж о том, что дала возможность испытать, без особых потерь, наше новое оружие. Если бы граф Риверте не руководствовался при просчёте своих действий подобными мотивами, он бы никогда не поднялся до тех высот, что занимает сейчас. На одной сентиментальности и сердечной доброте не сделаешь большой политики, мой бедный юный друг.
Друг. Это словно вот уже несколько минут колотилось у Уилла в висках. Фернан считает короля Рикардо своим другом. И считает себя его другом. Он дорожит этим человеком, хотя и часто с ним спорит. Он никогда не предаст этого человека; этот человек знает его. Знает много дольше и много лучше, чем Уилл.
- О чём вы думаете? - с любопытством глядя на него, спросил император Вальены.
- О том, что он считает вас другом, - ответил Уилл, и Рикардо Четвёртый Великий снисходительно улыбнулся.
- Я знаю. И именно поэтому говорю вам всё это сейчас, Уильям - не как монарх империи, поработившей вашу страну, и не как сюзерен вашего любовника. Я говорю вам всё это как друг того человека, в жизни которого вы занимаете больше места, чем должны. Вы ведь любите его, Уильям. А раз так, вы не должны ему мешать.
- Разве же я мешаю? - прошептал Уилл, и Рикардо пожал плечами.
- Вот об этом не мне судить. Но я надеюсь, что впредь, если вам покажется, что ваше действие или бездействие вредит тому, на что он положил свою жизнь, вы вспомните о нашем сегодняшнем разговоре. Я ни к чему не принуждаю вас, Уилл, - добавил король очень мягко. - Видит бог, я мог бы отнять вас у него силой. Бросить вас в такую тюрьму, о которой он даже не слышал - он не поверил бы, но и такие ещё остались, - или просто велеть утопить в пруду, как котёнка... или выдать вас вашей стране. Но это сделает его несчастливым, потому что сейчас он считает себя ответственным за вашу судьбу. Посему всё, что вы сочтёте нужным предпринять, вы должны будете сделать сами.
И снова Уилл как будто вернулся на шесть лет назад. И не Рикардо, император Вальенский, сидел напротив него, а его брат Роберт, в равной степени презиравший его и нуждавшийся в нём, не имеющий иного выбора, кроме как положиться на его свободную волю и взывать к его совести и его рассудку.
Слишком много воспоминаний на одну ночь.
- Сир, - сказал Уилл Норан, - я полагаю, что понял вас достаточно хорошо. Теперь ваше величество изволит отпустить меня?
- Хорошо, - легко согласился Рикардо. - Идите. Я вижу, вы и впрямь меня поняли. Только ещё одно, Уильям, - добавил он, когда Уилл встал и, поклонившись, шагнул к двери. - Я вижу, вы решили, что я вам враг. Но это не так. Вы сами знаете, что я друг Фернану, и вы, я знаю, тоже его друг. Друг моего друга не может быть мне врагом - вы это понимаете?
"Да, - подумал Уилл, глядя в это лицо, лицо человека, подмявшего под себя за последние пятнадцать лет полдюжины свободных и гордых народов. - Если бы я был вам враг, я был бы уже мёртв".
- Ну и отлично, - не дождавшись ответа, сказал король. - А теперь идите, в самом деле, и хорошенько выспитесь - я знаю, вы не привыкли полуночничать, и, должно быть, чертовски устали. Хотя погодите, я вызову камергера, чтобы он вас проводил.
В Сиане светало поздно. К тому времени, как молчаливый провожатый - Уилл не был уверен, тот ли, что провёл его к королю, или уже другой - указал Уиллу путь по лабиринту коридоров к отведённым ему покоям, небо едва начинало розоветь, понемногу высветляя очертания деревьев в дворцовом парке. Уилл распрощался с королевским камергером возле дверей в свои комнаты, дождался, пока тот удалится беззвучной поступью, какой тут ходили все - и лишь тогда переступил порог, плотно закрыл за собой дверь и опёрся о неё спиной.
Он не знал, что ему делать.
Как он понял из болтовни недовольных придворных, всё южное крыло дворца было отведено под многочисленную свиту Риверте, сопровождавшую своего господина в Сиану. Уиллу достались апартаменты из трёх комнат, где со всеми удобствами могли бы разместиться человек восемь. Он не привык к такому - ни у себя в Хиллэсе, ни в тех замках, где он жил с Риверте, не было заведено так бездумно транжирить свободное место. У хиллэсцев была в традиции скромность, а Риверте привык жить по-военному, тщательно распределяя ресурсы. Здесь же всё было странным, непривычным, неуютным и враждебным.
Уиллу так хотелось домой.
Он ощупью пробрался через тёмную прихожую, потом через такую же тёмную гостиную, оказавшись наконец в спальне, где тоже было хоть глаз выколи - шторы оказались опущены на ночь, даром что занимавший апартаменты гость ещё не вернулся. Уилл порадовался, что, по крайней мере, шустрые замковые слуги не стали дождаться его возвращения - сейчас он меньше всего на свете хотел бы видеть кого бы то ни было. Он пошарил ладонью по ночному столику у изголовья кровати, пытаясь нащупать свечу, потом махнул рукой и разделся в темноте. Когда слишком тесные штаны, слишком узкий жилет и слишком просторная рубашка - ох, одна беда с этой столичной модой - наконец оказались на спинке кресла, Уилл, всё так же ощупью, влез в постель, зарываясь в одеяла...
И завопил от неожиданности, ткнувшись ладонью в твёрдое плечо, лежащее там, где он надеялся найти подушку.
- Отчего вы так громко орёте, Уильям? Вы мне не рады? - осведомился граф Риверте из полной тьмы, и Уилл, подскочив, заметался по кровати.
- С-сир! В-вы! Я вас не ждал...
- Я так и понял. Перестаньте скакать у меня по ногам, будьте любезны.
Уилл сел на пятки - он надеялся, что на собственные - и, прерывисто дыша, слушал, как Риверте несуетливо двигается в темноте. Он сам не знал, почему так переполошился - его сердце колотилось, как бешеное. Сухо чиркнуло огниво, потом вспыхнула свеча, и Уилл увидел знакомую ленивую улыбку на лице, находящемся так близко от его лица, что достаточно было протянуть руку, чтобы коснуться этой улыбки пальцами.
Риверте поправил свечу и откинулся на подушку, подперев щеку кулаком и глядя на Уилла снизу вверх. Он был в нижних штанах и сорочке с расшнурованным воротом, и Уилл мог видеть его мускулистую грудь, спокойно поднимавшуюся и опускавшуюся в такт ровного дыхания. Чёрные волосы графа, ещё недавно безупречно уложенные, слегка растрепались и примялись у висков. Кажется, только что он спал, а Уилл его разбудил...
Это, впрочем, совершенно не отвечало на вопрос, что он вообще здесь делает. Они не виделись с тех пор, как Уилл вместе с общим кортежем покинула замок Галдар, где они жили последние несколько месяцев, и не разговаривали с тех самых пор - уже больше недели... и не были так близко друг к другу всё это время.
- Уильям, если вы будете продолжаться пялиться на меня так, я решу, что вы мне и впрямь не рады.
- Что вы здесь делаете? - выдохнул Уилл.
- Сплю, как видите. Или пытаюсь спать - это недурно мне удавалось, пока вы не принялись тут топтаться. Никакого снисхождения, а я ведь пашу с утра до ночи на благо империи, как вол, - проворчал он, и Уилл, повысив голос, сказал:
- А почему вы решили выспаться именно в моей постели?!
Риверте моргнул. Похоже - а верней, он старался, чтоб на это было похоже - вопрос поставил его в тупик. Потом его рука вдруг скользнула у Уилла по ноге - от щиколотки к колену, а оттуда по бедру - неторопливо, дразняще, так, что по телу Уилла прошла дрожь, такая сладкая и такая знакомая.
- И верно, Уильям, мне трудно припомнить, когда я в последний раз высыпался в вашей постели. - Голос Риверте был как мёд, льющийся из глиняного кувшина на свежий душистый хлеб. - Но, видите ли, вернувшись в свои апартаменты - очень удобные, надо сказать - я обнаружил в собственной постели сиру Ирену.
Сира Ирена?.. Та белокурая зеленоглазая красавица, что проявляла повышенный интерес к планам захвата Аленсийского княжества? Уилл сглотнул.
- В-вот как. И ч-что же она там делала?
- Понятия не имею. Она уснула, бедняжка, так и не дождавшись меня, и спала так сладко, что я счёл неучтивым вышвыривать её из постели, хотя в первый миг преисполнился решимости это сделать.
- Так вы её не приглашали? - Уилл не смог побороть прозвучавшее в голосе облегчение, и Риверте фыркнул.
- Приглашал? Вот ещё. Это Сиана, Уильям, здесь не размениваются на такие мелочи, как испрашивание позволения, прежде чем забраться в чужую постель. И я тому лучшее подтверждение. Вы меня прогоните?
- Нет, - прошептал Уилл, чувствуя, как впервые за весь этот бесконечный вечер напряжение отпускает его плечи. - Нет.
Ладонь Риверте легла ему на шею, мягко притягивая ближе. Уилл позволил ей это, юркнув между одеялом и крепким тёплым телом, вытянувшимся в кровати. Риверте не убрал руку с его шеи, только слегка переместил ладонь, чтобы Уилл мог улечься поудобнее. Другая его рука легла Уиллу на живот, так легко и естественно, словно там ей было самое место. Уилл чувствовал дыхание Риверте на своей макушке, оно слегка шевелило ему волосы, и он беззвучно вздохнул. Тихое, спокойное тепло разливалось по его телу от этих прикосновений и этого дыхания - так, как было всегда за эти шесть лет.
И разве когда-нибудь это может перемениться?
- Ну? - спросил Риверте; Уилл чувствовал, как губы графа движутся у него в волосах. - И где вас носило полночи?
- Я гулял, - пробормотал Уилл, закрывая глаза.
- Гуляли, вот как? И где же?
- Всюду. Я заблудился.
- Напомните мне завтра, я нарисую вам карту местности.
- Вы вряд ли найдёте на это время.
- Та-ак, а это ещё что такое? Упрёки? Недовольство? - Риверте слегка отстранился, его пальцы легли Уиллу на подбородок, и Уилл неохотно поднял голову, глядя ему в лицо. Риверте снял свои кольца - он знал, что Уилл их не любит, ему было неприятно чувствовать на коже холодное прикосновение металла. Сейчас они лежали на столике, слабо поблескивая в свете единственной свечи, и пальцы Риверте у Уилла на подбородке были такими тёплыми.
- Нет, - шепотом ответил он, глядя Риверте в слегка прищуренные глаза. - Ничего подобного. Я понимаю, что вы... что вы были... и будете... заняты. Это же Сиана.
- Да, - вздохнул Риверте, выпуская его подбородок. Рука, только что касавшаяся лица Уилла, скользнула Риверте под голову, и он откинулся, глядя в потолок и рассеяно приобнимая Уилла другой рукой. - Это Сиана. Хотели - получайте.
В последних словах едва заметной тенью мелькнуло раздражение. Уилл промолчал. Хотел ли он в Сиану? Со стороны, быть может, так и казалось. Он давно просился сюда - Риверте ездил в столицу раз пять или шесть за последние два года, с тех пор, как Руван сдался и война за расширение Вальенской Империи временно прекратилась. Уилл всякий раз просился с ним, и всякий раз Риверте ему отказывал и уезжал один. Но на этот раз сам король приказал Риверте привезти с собой Уилла, и почему-то граф подчинился. Может быть, он хотел, чтобы Уилл увидел наконец, куда рвётся, и перестал стремиться сюда. На самом деле Уиллу вовсе не хотелось ехать в Сиану. Ему было любопытно, спору нет, однако истинная причина была не в том, что он хотел в столицу, а в том, что не хотел расставаться с Риверте. Была бы его воля - он не отставал бы от него вообще ни на шаг, нигде, никогда.
Но это была не та жизнь, которую Риверте мог бы ему обещать.
- Вам здесь не нравится, Уильям, да? - спросил Риверте странно задумчивым, почти отсранённым тоном. Уилл знал этот тон - им Риверте задавал вопросы, на самом деле не требовавшие ответов. Но в то же время ответ был нужен графу, чтобы задать направление собственным мыслям, быть может, не имевшим к Уиллу никакого прямого отношения. Поэтому Риверте любил, чтобы Уилл находился в его кабинете в часы напряжённой работы. Иногда он спрашивал что-то, кажется, совсем отвлечённое, Уилл отвечал, и Риверте, награждая его восхищённым взглядом, бросался в пучину работы с удвоенным усердием. Для Уилла происходящее в его голове в эти минуты было загадкой, таинством, а таинство на то и таинство, что негоже вникать простому смертному в его сущность - достаточно знать исток.
- А вам? Нравится? - ответил Уилл вопросом на вопрос.
Риверте повёл плечом, слегка задев им его щеку.
- Временами. Я рос в этом городе. Должно быть, во мне слишком много от него. А в нём - от меня.
- Мне показалось, в этот приезд вам тут не очень рады. Я слышал разговоры... - Уилл неловко замолчал, не зная, есть ли смысл пересказывать сплетни. Риверте мог с любопытством выслушать их, а мог резко оборвать разговор, обвинив Уилла в вульгарности - это зависело от его настроения. А сейчас настроение графа было странным - Уилл не мог его понять. Он вспомнил небрежное "- Где мой пояс? - Там же, где и мои подвязки" - и вздрогнул. Риверте этого, кажется, не заметил.
- Всё просто. Прошёл слух, что я снова в опале - из-за Аленсии. Как вы знаете, мы с Рикардо грызёмся из-за неё уже полгода, и, кажется, его это начинает слегка утомлять. Слух, как обычно, раздули до несусветных размеров - и вот, все решили, что король вызвал меня в Сиану, чтобы публично высказать мне своё пренебрежение. А вместо этого он заходит в зал со мной рука об руку, требует представить ему вас, и королева открывает с вами летний бал. - Он снова фыркнул. - Это было довольно смело даже для неё, хотя дражайшая сира Аделаида вообще славится своим сумасбродством.
- Меня здесь не любят, - вырвалось у Уилла - и ему немедленно стало стыдно от того, как жалобно и по-детски обиженно это прозвучало.
- Конечно, Уильям, - мягко сказал Риверте, сжимая руку вокруг его плеча крепче. - С чего бы им вас любить? Вы из Хиллэса, вы молоды, непохожи на них, вы мой любовник, и я не считаю нужным это скрывать. Будь я на их месте, я бы тоже вас невзлюбил.
- Неправда.
- Да? Ну, может, и неправда. Вам видней, вы ведь мой летописец и должны знать меня лучше, чем я сам.
Он иногда поддразнивал Уилла насчёт этой летописи, за которую тот взялся какое-то время назад - но дело пока что, надо сказать, продвигалось туго. Уилл изучал историческую часть - он читал книги о Фернане Риверте, написанные до него, сравнивания то, что в них говорилось, с тем, что видели его глаза. И чем больше он сравнивал, тем яснее понимал, что задача эта окажется куда более трудной, чем ему казалось поначалу. В том, что говорили о Риверте, было много правды, много лжи и много того, что Уилл не мог пока что определить ни как правду, ни как ложь. Он просто не знал, как ко всему этому подступиться.
- Скажите, - неожиданно для самого себя проговорил Уилл, - я правда был дурно одет?
Риверте выгнул бровь.
- Кто вам сказал такую глупость?
- Не мне, - заливаясь краской, объяснил Уилл. - Там была одна сира... кажется, сира Фиола... такая немолодая, с лысой собачкой...
- Немолодая? Из вас вышел бы отличный придворный льстец. Это Фиола Руппо, ей девяносто четыре года, и лысые собачки - наименее нелепая из её причуд. Она сказала, что вы плохо одеты?
- Угу.
- Вздор. Вы были прекрасно одеты, я ведь сам подбирал вам костюм. Просто он войдёт в моду только на будущий сезон - благодаря тому, собственно, что в нём были вы.
- Что?
- Что слышали, Уильям - с будущего сезона вы официально входите в моду. Да вы уже вошли, буквально через час после того, как станцевали с императрицей. Вы разве не обратили внимания на сиру Ирену?
- Сиру Ирену? - Уилл был совершенно сбит с толку.
- Сиру Ирену, - терпеливо повторил Риверте. - Ту самую, что спит сейчас в моей постели. Она блондинка, изящного телосложения, умело строит невинность и совершенно глупа. И она липла ко мне сегодня наглее всех, потому что именно такие особы, по всеобщему мнению, в моём вкусе.
- Вы только что назвали меня глупцом.
- Назвал. Уильям, я просто дразнюсь. Не дуйтесь, - сказал Риверте и, наклонив голову, поцеловал его.
Он целовался так же, как шесть лет назад, и по-прежнему очень любил это делать. Его твёрдые губы спокойно и настойчиво раздвинули губы Уилла, влажный тёплый язык скользнул ему в рот, и Уилл со вздохом впустил его, позволяя ему неспешно пройтись по нижней и верхней губе, по верхнему нёбу, прежде чем выскользнуть, а потом вернуться снова. Уилл откинул голову на руку Риверте, закрыв глаза, вытянувшись на постели и прижавшись боком к его сильному тёплому телу, и упивался этим поцелуем, тянувшемся спокойно, неторопливо и сладко, как будто ничто больше в мире не имело значения.
Он обнаружил, что закинул руку Риверте на затылок, когда тот отстранился и посмотрел на него неожиданно серьёзно и испытующе.
- Вас что, всерьёз беспокоит, что сказала старуха Руппо о вашем костюме?
Уилл слегка вздрогнул. Он уже забыл, о чём они только что говорили. Он заморгал. Потом неуверенно проговорил, не убирая руки с затылка склонившегося над ним мужчины:
- Сейчас, наверное, не особенно... Но в тот миг мне казалось, что на меня пялится весь зал.
- Так оно и было. Старуху Руппо в Сиане называют Старухой Рупор. Если она что-то говорит - будьте уверены, её гласом вам вещает вся аристократическая Сиана. Бедняжка давно выжила из ума, у неё не осталось ни одной собственной мысли, да к тому же она ещё и туга на ухо и впридачу обладает голосом, способным вызвать разрыв сердца у хиллэсского медведя. Что говорит она - то говорит Сиана, и при том эта старая карга - ещё самое безобидное существо из всех, с которыми вы тут могли бы встретиться.
Он умолк. Уилл смотрел на него в смутном страхе, не понимая, зачем граф говорит ему всё это. Он ведь уже сказал, что ему не нравится здесь...
- А вы волнуетесь, что она сказал о вашем костюме, - вздохнул Риверте и, вдруг выпустив его, перекатился на спину, оказавшись на расстоянии вытянутой руки от Уилла.
Он моментально ощутил утрату. Ему нужны были сейчас эти руки, эти губы на его губах. Может быть, нужнее, чем когда бы то ни было.
- Знаете, Уильям, что самое скверное в Сиане? - проговорил Риверте, глядя в балдахин, темнеющий над кроватью. - То, что на самом деле Сиана вовсе не так уж плоха. Если вы останетесь здесь на какое-то время, вы сами увидите это. Здесь полно пустых, тщеславных и вздорных людей, но их ведь везде полно. Однако здесь, среди всего этого напыщенного сброда, попадаются люди умные, образованные, наделённые хорошим вкусом, умеющие и, что важней, любящие думать. Прямо как вы, Уильям. И вы бы встретились с ними, рано или поздно, и вы бы понравились им. Они оценили бы вас - не ваш костюм, который для вас выбрал граф Риверте, а вас. Вашу искренность, вашу проницательность, ваше великодушие. Вы бы подружились с ними. Они сделали бы высший свет, тот, который вы сейчас так наивно презираете, желанным и весьма приятным местом для вас. Ни в одном другом месте мира вы не встретите столько выдающихся личностей, как при дворе Сианы, Уильям. Ни один другой город не рождал столько умов, которым, по иронии, было бы тесно в его стенах. Вам бы понравилось тут со временем.
Он говорил задумчиво, уверенно, но, казалось, без малейшего удовольствия, вовсе не пытаясь успокоить и утешить Уилла, скорее, упрекая его, а в чём - он никак не мог понять. В том, что ему могло бы понравиться то, что сейчас ему определённо никак не нравилось? Что за ерунда...
- Не понимаете? - словно прочтя его мысли, сказал Риверте - и вдруг перевернулся на бок, и глаза его сверкнули так, что Уилл едва не отпрянул. - Они бы поглотили вас, Уильям. Они бы испортили вас. Этот город не может не нравиться, когда узнаешь его достаточно хорошо. Но жить в нём можно, лишь если он вас поглотит. Это закон всех великих городов.
"И не только городов", - подумал Уилл, чувствуя странный, безотчётный страх, который нападал на него временами - совсем редко, и он никогда не мог понять, чего же, собственно, боится рядом с человеком, которого любит больше всего на свете. Риверте смотрел на него ещё несколько мгновений, потом резко наклонился и снова поцеловал, на этот раз жёстко, властно, нетерпеливо. Его руки требовательным хозяйским жестом обвились вокруг талии Уилла и перекатили его на спину, и Уилл задохнулся, инстинктивно разводя колени в стороны, когда ощутил на себе вес горячего, жадного, голодного тела - тела, которое хотело поглотить его, впитать и растворить в себе, слить с собой, как это делают великие города и вообще всё великое.
И позволить этому великому впитать и поглотить себя, раствориться в нём - это было прекрасно.
- Вы меня совершенно измотали, - пожаловался Риверте, отстраняясь от Уилла какое-то время спустя. Уилл не ответил - ему не хватало дыхания, он всё ещё судорожно хватал ртом воздух после бурного и продолжительного извержения. Риверте посмотрел на него сверху вниз - он всё ещё был на Уилле, в Уилле. Уилл чувствовал, как медленно опадает в нём могучая мужская плоть, и инстинктивно сжался, не желая, чтобы она покидала его тело так скоро. Риверте продолжал смотреть на него, вмяв руки в подушку по бокам от его головы, и Уилл молча потянулся к нему и припал к его губам обессиленным поцелуем, который, он надеялся, ответит лучше всяких слов.
Риверте не шевелился и не отвечал, позволяя Уиллу целовать себя. Потом слегка отстранился и осторожно сказал:
- Похоже, что я старею.
- Глупости, - устало фыркнул Уилл. - Вас по-прежнему с лихвой хватит на пятерых. И если кто тут кого измотал - ох, ну словом, вы же сами всё знаете, дайте отдышаться, в самом-то деле!
|
