|
Самый лёгкий выбор
Глава вторая
1 | 2 | 3 | 4
Зная Фернана Риверте некоторое время, было легко заметить за ним одну особенность: решившись на некое большое и значительное дело, господин граф почитал его уже наполовину сделанным, и только тогда удосуживался задуматься, а как, собственно, он собирается добиваться поставленной цели. В возрасте шести лет от роду он решил покорить мир; в возрасте двадцати девяти лет он решил соблазнить Уилла Норана; в возрасте тридцати пяти лет он решил обзавестись супругой - и каждое из этих решений никоим образом не сопровождалось хотя бы примерными планами по его воплощению.
Попросту говоря, Риверте решил жениться, но покамест понятия не имел, на ком.
- Слепой случай, Уильям, - заявил граф слегка растерявшемуся Уиллу, когда тот выразил некоторое удивление по этому поводу. - Это сделало меня, которого отец решил отдать в монахи, независимым и свободным сиротой. Это подтолкнуло вас подняться в мою спальню в Даккаре в тот бесславный вечер, когда я надрался, как свинья, и оказался в настроении затащить вас в постель. Это решит мою судьбу теперь. Ну и почему вы опять дуетесь?
- По-моему, это глупо, - пробормотал Уилл, и Риверте ответил:
- Возможно. Зато это совершенно точно будет весело.
И да - ему было весело. А вот Уиллу - не очень.
Весть о том, что самый завидный и знаменитый холостяк Вальены решил остепениться, облетела столицу в мгновение ока. Склон Платинового Холма, на котором стоял особняк Риверте, тут же стал популярнейшим местом обеденных прогулок незамужних дам с их маменьками, нянюшками и компаньонками. В день перед воротами дома графа Риверте ломались по меньше мере две-три кареты, и три-четыре импозантные молодые сиры падали из седла, сморённые жарким полуденным солнцем, после чего их, разумеется, приходилось уводить в дом и приводить в чувства нюхательной солью. Не обнаружив сира Риверте дома, юные сиры с заметным разочарованием удалялись, но на смену им являлись новые. Уилл был потрясён тем, сколько, оказывается, незамужних дам разного возраста и разной степени потрёпанности обитало в Сиане. Роднило их одно: все они хотели замуж за Риверте.
И его это, судя по всему, забавляло до крайности.
Уилл знал, что граф не сможет упустить такой роскошный повод поглумиться над высшим сианским обществом. И точно - теперь балы в его доме стали традицией и давались еженедельно по вторникам и четвергам, а иногда и по субботам. Приглашения на них выписывались строго именные, и заполучить такое считалось всё равно что вытянуть на ярмарке лотерейный билет, позволяющий весь праздник напролёт задарма кататься на карусели. Десятки, если не сотни знатных сианских (и не только сианских, новость мгновенно облетела и близлежащие провинции, вызвав там большое оживление) девиц ринулись на эту карусель, подхватив юбки и отдавливая друг другу ножки в кружевных туфельках. Фигурально выражаясь, конечно... или, может быть, не так уж и фигурально.
Уилл старался поменьше попадаться этим женщинам на глаза. Они ненавидели его - все как одна, даже те, кто после ласкового приёма, оказанного ему императорской четой, снизошли уже было до показного дружелюбия. Самые воспитанные и сдержанные из этих женщин смотрели на Уилла, словно он был прозрачной стеной, к их досаде, очутившейся на пути. Менее благонравные глядели на него так, словно он только что вырвал у них из рук последний кусок хлеба, тем самым обрекая бедняжек на голодную смерть. Уиллу было противно думать о Риверте как о кости, которую эта свора светских львиц - или, скорее, волчиц - пыталась поделить между собой. Но ещё противнее было сознавать, что в глазах всех прочих он сам - гиена, ничтожная тварь, посягнувшая на то, что никоим образом не может ей принадлежать. Временами Уилл думал, что они правы. И это было хуже всего.
Риверте настаивал, чтобы он присутствовал на балах - хотя бы через раз. Уилл напомнил ему было про обещание избавить его от этой тяжкой повинности, но Риверте в свою очередь, заявил, что день освобождения для Уилла настанет тогда, когда для Риверте настанет день прощания со свободой.
- А до тех пор, Уильям, я должен видеть неподалёку хотя бы одно умное, вменяемое и приятное взгляду лицо, - сказал Риверте, и на этом вопрос был исчерпан.
Уилл надеялся, что ему по крайней мере позволят забиться в угол и тихонько просидеть там весь вечер, благо присутствующих дам не интересовало на свете ничто, кроме благосклонного взгляда господина графа. Но Риверте, словно издеваясь, на первом же вечере поволок его знакомиться со всеми этими девицами. Уилл упирался в буквальном смысле, скребя пятками пол, но Риверте ухватил его за локоть и, показывая окружающим дружелюбный оскал, тихонько сказал, что если Уилл сейчас же не прекратит артачиться, он, Риверте, поцелует его взасос прямо посреди этой озверевшей толпы, а потом уедет в Сиану кутить и оставит его им на растерзание совсем одного. Угроза была настолько чудовищной, что Уилл тут же сдался - и до конца вечера раздавал деревянные поклоны и принимал холодные реверансы. Риверте даже заставил его танцевать, время от времени подводя к нему очередную даму и ненавязчиво интересуясь, не будет ли она так любезна подарить сиру Норану следующий танец, потому что он, бедняга, только о том и мечтает, а сам попросить робеет, так что Риверте, дескать, берёт, на себя смелость просить за него. Ни одна не могла отказать, польщённая уже тем, что сир Риверте вообще нашёл для неё время на этом балу - и Уиллу приходилось кружиться в вальсе, вышагивать в менуэте, вертеться в кадрили и мысленно спрашивать господа бога, за что ему это всё.
Когда ночью, проводив последних гостей, усталый, раздражённый и злой, он поднялся в свою спальню, Риверте догнал его и нетерпеливо спросил:
- Ну? Как оно вам?
Право слово, не очень понятно было, кто из них двоих собрался под венец.
- В каком смысле - как оно мне? - холодно спросил Уилл. - Разве имеет хоть какое-то значение, как оно мне? Разве вам есть хоть какое-то дело до того, как оно мне?
- Разумеется, есть, чёрт подери! С чего бы иначе я заставил вас торчать там весь вечер? Ну, давайте же, скажите, я умираю от любопытства. Кто вам понравился больше всех?
- Что? - заморгал Уилл.
- Может быть, сира Беата? Та шатеночка в лиловом, очень со вкусом одета, вы с ней танцевали четыре вальса. Как она вам?
- Как она мне?
- Уильям, - руки Риверте мягко легли Уиллу на плечи. - Я понимаю, что вы устали, но мне жизненно необходимо услышать ваше впечатление, пока оно ещё свежо. Хорошо, а как насчёт сиры Аделы? Брюнетка в зелёном, две родинки над верхней губой, я видел, вы с ней очень мило беседовали на время менуэта. Или, может, кто-то ещё? Ну скажите же, кто вам понравился, что вы молчите?
- Я вообще не понимаю, что вам от меня нужно, - признался Уилл.
- Да как же - что? Я хочу, чтобы вы помогли мне выбрать!
- Я?!
- А кто, по-вашему, справится с этим лучше? Своему вкусу я совершенно не доверяю, для меня, по правде, они все на одно лицо.
- Но какую-то же вам выбрать надо.
- Вот именно. Видите, вы всё превосходно понимаете. Так которая?
Уиллу понадобилось ещё с полминуты, чтобы понять, что он и в самом деле говорит всерьёз.
Это было настолько же нелепо, бессмысленно и глупо, насколько и неожиданно. Уилл думал, что король давно уже подобрал невесту для своего лучшего царедворца - и почти наверняка так оно и было, вот только Риверте, Уилл подозревал, отверг эту кандидатуру. Причём почти наверняка - исключительно назло Рикардо, но дела это не меняло. Он хотел выбрать сам - но беда в том, что выбрать он не мог. Не было ничего трудного в том, чтобы выделить среди прочих знойных сир ту, что сегодня согреет господину графу постель. Но выбрать среди них ту, что станет согревать ему постель непрерывно в следующие лет сорок-пятьдесят, оказалось для графа непосильной задачей. Уилл не мог взять в толк, с чего Риверте решил, будто Уилл справится с этим лучше. Он ведь совершенно ничего не смыслил в женщинах - он не знал, какие из них хороши, а какие дурны, он даже красоту понимал по-своему, и крепкий деревенский румянец хиллэских девушек был ему гораздо милее подрисованных дорогой косметикой щёчек сианских дам. Тех из них, которые казались ему довольны умны - как сира Ирена - Риверте называл безнадёжными идиотками; тех, что казались Уиллу изящными и воспитанными, Риверте обзывал за глаза сушёными воблами, а при встрече любезно интересовался, не прошли ли у сиры её знаменитые мигрени. Словом, Уилл был последним человеком на свете, который мог судить о том, кто понравится и подойдёт Риверте в качестве подруги жизни.
И он ужасно расстраивался от того, что Риверте не желал об этом даже слушать.
- Сира Милена, вы говорите? Ни за что. У неё нервный тик и не хватает переднего зуба. Ну и что, что она добрая девушка - вы можете представить со мной рядом женщину без переднего зуба? Сира Илана? У неё в голове одни лошади, она отца своего разорила на скачках и меня разорит, если раньше не убьётся, прыгая через барьеры. Сира Гортензия? Эта пустоголовая трещотка, не способная прочесть алфавит, не сбившись пятнадцать раз? Вы что, смеётесь надо мной, Уильям?
- Ну я правда не знаю, сир, чего вы от меня хотите! - взорвался наконец Уилл, которого это капризное ворчание бесило не меньше, чем необоснованно переложенная на него ответственность. - Сами вы выбрать не можете, а какую вам ни укажи - всякая вам плоха!
- Конечно, плоха, Уильям, я именно поэтому и не знаю, какую выбрать.
- Так возьмите ту, которая лучше всех в постели, и дело с концом, - выпалил Уилл, и Риверте изумлённо распахнул глаза.
- Святые угодники, Уильям. Какой изощрённый цинизм! Вы приятно меня удивляете. Ваше предложение заслуживало бы тщательнейшего изучения, однако есть одно "но": вы же не думаете, что я буду натягивать свою невесту до брачной ночи? Это было бы до крайности вульгарно. К тому же некоторые из них могут быть девственницами, а вдруг они мне не понравятся? Тогда уж я буду обязан жениться, как честный человек, но не на всех же разом...
- Так выбирайте среди тех, которых уже натянули! - свирепо глянув на него, рявкнул Уилл.
Взгляд Риверте заволокло мечтательной дымкой, и сентиментальная улыбка тронула его губы.
- Вы гений. Решительно, Уильям, вы гений, говорю я вам. Почему вы не сказали мне раньше? Круг выбора сужается до двух-трёх сотен. Здесь уже есть где развернуться.
Порой Уилл думал, что, если бы он смог заставить себя относиться ко всему этому чуть иначе, чуть проще, чуть небрежнее - так, как относился Риверте - ему бы тоже всё это было забавно и весело. Но он не мог заставить себя, в том-то всё и дело.
Уилл никогда не тщился надеждами, что Риверте хранит ему неукоснительную верность. Сам он не спал ни с одним человеком, кроме графа - ни с мужчиной, ни с женщиной. Это не было ему нужно; лёгкое любопытство, которым отзывалась в нём порой эта мысль, улетучивалось почти сразу - Уилл был совершенно уверен, что ни в одной постели ни этого, ни всех прочих миров ему ни с кем не будет так хорошо, как здесь, в постели Фернана Вальенского. Он не раз говорил об этом Риверте со свойственной ему пылкой искренностью - и Риверте улыбался в ответ, снисходительно и, как чудилось Уиллу, немного грустно, взъерошивал ему волосы и говорил, что Уилл ещё так молод и совсем не знает жизни. В отличие от него, Риверте - который жизнь, разумеется, знал, а также он знал много мужчин и женщин, и это было для него нормой, которую присутствие в его жизни Уилла никоим образом не меняло. Иногда после бала Уилл видел его, идущего по коридору к спальням в обнимку с той или иной благородной сирой; иногда заставал на замковом сеновале со смешливой юркой пастушкой; а однажды услышал не шедшее у него из головы: "- Где мой пояс? - Видимо, там, где и мои подвязки". И всё это он принимал как данность, потому что знал, что в конце концов Риверте всё равно придёт к нему, в его постель. Своеобразным - хотя и довольно сомнительным - утешением для Уилла служило то, что с тех пор, как они встретились, Риверте совершенно перестал оказывать внимание юным пажам, певцам и оруженосцам, которые раньше вечно крутились вокруг него в каких-то запредельных количествах, порождая множество толков, которые людская молва раздувала до крайности. Больше Риверте не интересовали пажи; и вообще он, кажется, совсем перестал спать с мужчинами - не считая Уилла и, кончено же, короля. Уилл однажды рискнул спросить его, почему так - разве ему разонравились мужчины? Он задал вопрос с затаенным страхом, не зная, чем это может быть чревато для него самого. И не знал, что сказать или даже подумать, когда Риверте обнял его за голое плечо - они лежали тогда в постели, сладко измотанные утехами, длившимися всю ночь напролёт, - и сказал тем странным своим тоном, который Уилл так и не учился безошибочно трактовать, даже спустя столько лет:
- Конечно, я не сплю больше с мужчинами, Уильям. После вас - это скучно, пресно и просто бессмысленно.
Был ли Уилл польщён? Неверное слово. Он вообще с трудом подыскивал правильные слова для описания тех чувств, что вызывали в нём действия графа или, реже, его бездействие. Вот и сейчас - он не знал, как должен чувствовать себя в связи с этой женитьбой, будь она неладна. Радоваться ли ему от того, что Риверте пытался разделить с ним нелёгкую обязанность выбора? Горевать ли оттого, что их жизнь после свершения этой женитьбы уже никогда не будет такой, как прежде? Злиться ли потому, что и то, и другое в равной степени унижало его? И если даже злиться - то на Риверте или на себя самого? Потому что Уилл знал, что на самом деле граф ни в чём не повинен перед ним. Уилл сам решил остаться с ним шесть лет назад, сам придумал, как это сделать, сам изобрёл для себя официальный статус в его свите. Он знал, на что шёл. И теперь не имел никакого права роптать.
Он и не роптал, но, господь всемогущий, как же ему было тоскливо.
И всё же какой-то частью себя он был тронут тем, что Риверте нуждался в нём и не стыдился об этом говорить. Лишь много позже Уилл подумал, что на самом деле Риверте его мнение было безразлично, и он просто пытался чем-то занять Уилла в те дни, отвлечь его, сделать так, чтобы он продолжал чувствовать себя нужным и близким ему. Граф Риверте был хорошим знатоком людских душ, и он был хорошим знатоком души Уилла Норана.
Но эта мысль пришла позже, а тогда Уилл вдруг поймал себя на том, что начинает смотреть на всех этих женщин немного другими глазами. Сперва он обращал внимание только на их внешность и манеры; потом, слушая язвительные комментарии Риверте, стал вслушиваться в то, что они говорят, и пытался понять, что стоит за этим - досужая болтливость или пытливый ум, манерность или естественность, прямолинейность или обычная грубость, скрытая флёром придворной любезности. Но самое главное - он думал о том, что сказал ему король Рикардо той душной летней ночью, когда вызвал его к себе для тайной беседы. Уилл думал порой, что поступил неправильно, скрыв от Риверте эту встречу - но теперь уже поздно было жалеть. Так или иначе, король Рикардо был прав. Человек, который составит партию Фернану Риверте и пойдёт с ним по жизни бок о бок, должен быть достоин его. Такой человек должен быть ему ровней.
И чем дольше Уилл смотрел, тем яснее убеждался, что никого достойного Фернану Риверте в Сиане нет - ни среди женщин, ни среди мужчин. Больше того - думая обо всём этом, он всё явственнее понимал, что и сам его недостоин. В такие минуты он уходил в библиотеку и засаживался за книги - философские трактаты, работы по истории и естествознанию, по теории искусств и изящной словесности, Священные Руады, в конце концов - словом, за что угодно, только бы отвлечься от мыслей о собственном несовершенстве. Нет, конечно, Уилл был далёк от идеи о том, чтобы считать Фернана Риверте безупречным. Он был небезупречен, как и любой человек. Просто даже в своей небезупречности он был лучше всего, что Уилл мог себе представить. И это одновременно восхищало его, радовало, изумляло, заставляло любить Фернана Риверте - и чувствовать себя бесконечно и безнадежно далёким от него.
И потому он ощутил едва ли не облегчение, смешанное, впрочем, с ожидаемой горечью, когда однажды, лёжа с ним рядом в постели и поглаживая его плечо, Риверте сказал, глядя перед собой:
- Кстати, Уильям, я забыл вам сказать, что выбрал себе невесту. Так что ваши мучения кончились, всё позади.
Уилл ничего не ответил, только вжался носом ему в ребро, крепче сжимая руку у него на груди.
Она была не из Сианы.
Ещё недавно городской дом графа Риверте был самым популярным и самым заветным местом в столице для всех незамужних дам. И вдруг - всё кончилось в мгновение ока, так же стремительно и внезапно, как началось. Больше никаких балов, никаких приёмов, никаких девиц, падающих с лошадей напротив ворот. Всё это должно было радовать Уилла. Оно его и радовало - целую неделю, пока к особняку Риверте не подъехала небольшая, скромного вида карета с графским гербом на дверце.
В карете ехала Лусиана Далнэ, графиня Прианская, будущая супруга сира Риверте.
Сир Риверте встречал её, как королеву.
Не было ни гостей, ни музыкантов, ни цветочных гирлянд. Риверте всего лишь приказал Гальяне ровно в полдень выгнать всех домочадцев, слуг, камергеров, конюхов и белошвеек во двор, выстроить их, на военный манер, в шеренгу, и убедиться, что все они чисто одеты и терпимо пахнут. Дорожку от ворот к порогу парадного входа посыпали мелким жёлтым песком, на том украшательства и закончились. Риверте, одетый в один из лучших своих костюмов, вышел к воротам без четверти полдень и стоял на месте привратника, заложив руки на спину и глядя на восточный склон холма, по которому проходила подъездная дорога. Уилл смотрел на него из окна гостиной. Гальяна либо забыл, либо умышленно не передал ему приказ выйти вниз - Уилл гадал, было ли это простой оплошностью, либо же продуманным актом молчаливого снисхождения, а если второе, то кто проявил к нему это снисхождение - Гальяна или, может быть, сам Риверте. Так или иначе, Уилл не стоял сейчас в вытянувшейся в струнку толпе слуг, собравшихся, чтобы приветствовать свою будущую госпожу. Тем самым, возможно, Риверте давал ему почувствовать, что он на особом положении в этом доме - а может, напротив, отделял его от этого дома, безмолвно указывая ему, что здесь ему больше не место.
Было проще кинуться головой в прорубь, чем продолжать думать обо всём этом.
Карета подъехала ровно в полдень, одновременно с боем часов на ратуше, хорошо слышимым на Платиновом Холму. Риверте шагнул вперёд ещё до того, как она окончательно остановилась, и опередил грума, соскочившего с подножки. Грум отступил, поймав взгляд господина графа, и Риверте сам откинул складную ступеньку и распахнул дверцу кареты, протягивая руку той, кто приехала сюда, чтобы отнять его у Уилла.
Уилл видел в окно, как длинная белая рука ложится на протянутую к ней ладонь, и сира Лусиана Далнэ ступает на песчаную дорожку, роняя в желтоватую пыль длинный подол своего дорожного платья.
Она была очень красива.
Риверте что-то сказал - Уилл не мог слышать с такого расстояния, что именно - и сира Лусиана ответила, слегка наклонив голову. Риверте улыбнулся, как будто довольный ответом, а потом обернулся к стоявшим во дворе домочадцам, выбросив вперёд другую руку, и сказал так громко и ясно, что услыхал даже Уилл:
- Это - ваша хозяйка, друзья мои. Приветствуйте сиру Лусиану дома.
- Да здравствует сира Лусиана! - завопил Гальяна, и все остальные завопили с ним вместе, так, что голуби, толкавшиеся на карнизе, у которого стоял Уилл, с тревожным курлыканьем сорвались в небо.
Уилл задёрнул штору и отошёл от окна.
Она была Риверте почти ровесницей - ей исполнилось тридцать четыре года, и, несмотря на удивительную красоту, юной не по летам она отнюдь она не выглядела. Скорее, в ней угадывалась зрелость - это была сочная, глубинная женская красота, уже распустившаяся полностью, но ещё не начавшая увядать. Графиня Прианская была жгучей брюнеткой с белой, но не слишком бледной кожей, с миндалевидными глазами цвета спелой вишни, с пухлым, чувственным, но плотно сжатым ртом, что выдавало в ней замкнутость и, возможно, тяжёлый характер. У неё был довольно странный нос, чуть длинноватый, несколько крупный для женщины, слишком резко очерченный - но он удивительным образом не портил её впечатляющей красоты, напротив, выделял её лицо среди всех прочих женских лиц, возможно, более гармоничных с точки зрения общепринятых канонов, но уж точно куда менее заметных. Уилл подумал даже, что лицом сира Лусиана чем-то напоминает самого Риверте - те же резкие, скульптурно вылепленные черты, на первый взгляд в равной степени привлекательные и отталкивающие. Одновременно с этой мыслью пришло странное ощущение, что, глядя на сиру Далнэ, Уилл чувствует почти то же самое, что испытал, впервые увидев вблизи графа Риверте - смесь недоверия, подозрения, замешательства и затаенного страха. Прибывая в Даккар заложником вражеской страны, Уилл считал графа Вальенского своим врагом, и был врагом ему сам. Похоже, теперь ему предстояло заново пережить те дни и заново испытать те чувства.
Она была вдова, лишившаяся мужа четыре года назад, и, по слухам, лишь недавно сняла траур. Однако то ли скорбь всё ещё жила в её сердце, то ли сира Далнэ вообще не была склонна к чрезмерной вычурности, но одевалась и держалась она очень строго, с подчёркнутой простотой, и в то же время с безусловной элегантностью. Её дорожное платье, в котором она прибыла на встречу с самым завидным в Вальенской Империи женихом, было тёмного винного цвета и почти ничем не украшено, не считая узкой золотой тесьмы на рукавах и подоле. Роскошные чёрные волосы она носила заплетёнными в толстую тугую косу, уложенную на затылке. Уилл удивился, заметив это, потому что так носили волосы женщины в Хиллэсе, и ни у одной из вальенок он никогда не видел такой причёски - она была для здешних мест слишком скромна. Из украшений на сире Лусиане было только одно кольцо - печатка с гербом рода Далнэ, видимо, что-то значившая для неё. Она была очень высока ростом, намного выше Уилла и лишь немного ниже своего будущего супруга - и это тоже выглядело очень странно, особенно когда они шли рядом и он держал её руку, спокойно, но совершенно неподвижно лежавшую в его ладони.
Уилл не знал, что думать. Конечно, скоропалительных выводов делать не следовало - он совершенно ничего не знал об этой женщине, кроме того, что она не бывала в Сиане ни разу за последние пятнадцать лет. Возможно, это была одна из причин, почему Риверте в конце концов остановил свой выбор именно на ней, знатной, но не особенно богатой вдове, единственная дочь которой находилась в монастыре и готовилась принять постриг. Стало быть, заключил Уилл, сира Лусиана очень набожна - ведь лишь истово верующая мать согласится отдать своё дитя на вечное служение господу нашему. Уилл помнил, что его собственная мать, наравне с отцом, противилась желанию сына отправиться в монастырь. Сира Лусиана была, должно быть, и в самом деле строгой и истово верующей особой - и это опять-таки поднимало вопрос, почему Риверте, с его неодолимым отвращением к тем, кого он называл "святошами", выбрал именно её.
Уилл, возможно, задал бы ему все эти вопросы, если бы у него была такая возможность. В первый день сир Риверте ни на шаг не отходил от своей наречённой, показывая ей дом, следя за тем, чтобы её вещи (очень немногочисленные, Уилл в своё время в Даккар и то больше привёз) были разобраны со всем возможным тщанием, интересуясь, в чём она нуждается, и раздавая снующим за ними по пятам Гальяне тысячу указаний о том, что нужно сире прямо сию секунду, а без чего сира, пожалуй, сможет обойтись четверть часа. Он был очень внимателен, очень предупредителен, очень любезен, и наблюдая за всем этим со стороны, Уилл невольно думал о том, что с ним Риверте никогда так не носился, и никогда так настойчиво не интересовался тем, удовлетворены ли мельчайшие его потребности. Он не то чтобы обижался - в конце концов, действительно, Риверте никогда не собирался на нём жениться. Да и Уилл ведь не был женщиной, по счастью - а значит, не имел права на чисто женскую придирчивость и капризы... Он всё это понимал, и в тот, самый первый день, ему удалось остаться почти совсем спокойным.
Но на следующий день всё повторилось снова. Риверте не отходил ни на шаг от сиры Лусианы; сира же Лусиана принимала его суетливое внимание со сдержанной признательностью. Она говорила мало, больше смотрела и слушала, и со стороны чудилось, что она запоминает и делает выводы, словно лазутчик, пробравшийся в стан врага и стремящийся выяснить как можно больше, прежде чем его раскроют. На её лице не отражалось никаких особенных чувств, помимо любезного, но очень сдержанного интереса. Они с Риверте позавтракали вместе, а потом на целый день уехали в город - заниматься приготовлениями к свадьбе. От слуг Уилл узнал, что она состоится невероятно скоро, через две недели. Обычно между помолвкой столь знатных особ и собственно венчанием проходило не менее полугода - слишком много всего предстояло подготовить, ведь династический брак, связывающий два славных рода, был событием скорее политического, нежели светского значения. Но то ли Риверте придавал этому браку меньше значения, чем окружающие, то ли просто по какой-то причине торопился - затягивать помолвку на традиционные месяцы он не стал. Он решил жениться, он выбрал себе жену, он вёл её под венец - сир Риверте решил, стало быть, сир Риверте действует. В этом был, если задуматься, весь он.
И всё бы ничего, только за эти две недели Риверте как будто совершенно перестал замечать Уилла. Самое большее, чем они обменивались - это приветствием, если случайно сталкивались на лестнице, пока Риверте мчался куда-то, а Уилл крался вдоль стены в свою комнату или в библиотеку. Ему вновь пригодились навыки незаметного передвижения по дому, которые он выработал когда-то, избегая графа в Даккаре. Теперь он так же старательно избегал графиню, и это отлично ему удавалось - она уже много дней жила в особняке, но ни разу они ещё не сталкивались лицом к лицу. Ел Уилл теперь один, в своей комнате - ему приносили еду по часам, и Риверте, даже если знал об этом, ничего не сказал ни за, ни против. Сам он обычно ел с сирой Лусианой, по меньшей мере раз в день - остальную часть дня, а зачастую и ночи, он носился где-то в городе, улаживая одновременно дела со свадьбой и ещё миллион своих обычных дел, которых у него всегда, всюду и при любых обстоятельствах было невпроворот. Сира Лусиана также часто бывала в разъездах, к облегчению Уилла. Сама она никого не принимала, однако получала множество приглашений от семейств, желающих первыми оказать внимание будущей сире Риверте, и раздавала множество визитов, хотя и не похоже, что с большим удовольствием. Почти всё свободное время её уходило на обновление гардероба - Риверте в первые же дни созвал в свой дом армию портных, закройщиков и торговцев тканями, и куда бы Уилл не ступил, всюду непременно что-то шили, резали, мерили и подтачивали, а застеленные белыми простынями полы всюду были завалены рулонами красной, винной и фиолетовой ткани - эти цвета сира Лусиана предпочитала всем прочим.
Уилл чувствовал себя так, словно заблудился, потерялся и пропал в этих ворохах ткани, в коридорах, наполненных вечно спешащими слугами, в перешёптываниях челяди, не устававшей судачить о новой хозяйке. То было днём; а ночью он терялся в своей огромной, бескрайней и совершенно пустой постели, каждый раз надеясь, что вот сегодня уж Риверте точно вспомнит о нём и придёт утешить, и каждый раз обманываясь в этой надежде. Уиллу мучительно хотелось знать, спит ли уже граф со своей невестой - и если да, то насколько ему нравится это делать. Впрочем, это было маловероятно. Риверте отвёл сире Лусиане спальню на противоположном конце дома, и к тому же подселил к ней армию горничных, долженствующих выполнять любые её капризы. К тому же Уилл помнил, что сказал Риверте раньше, в те времена, когда ещё обсуждал с ним свою женитьбу - спать с невестой до свадьбы он считал несказанной вульгарностью, так что Уилл мог быть на сей счёт спокоен... нет, нет, спокоен - совсем не то слово! Ох, боже, как же трудно было Уиллу подыскивать те слова - всё трудней и трудней с каждым днём.
Но отличительным свойством Уилла Норана было умение быстро свыкаться со своим положением, сколь незавидным оно бы ни было. В конце концов, его никто не трогал, жизнь его текла так же, как и всегда в последние годы - не считая, конечно, того, что Риверте как будто совершенно забыл о его существовании. Но так и раньше бывало временами - например, в разгар руванской кампании, когда они в течение восьми месяцев носились от одного захватываемого замка к другому. Уилл тогда еле убедил Риверте взять его с собой - это было в первые годы их связи, тогда им было трудно обходиться друг без друга, и, Уилл подозревал, Риверте в конце концов взял его с собой лишь потому, что держать Уилла у себя перед глазами ему было спокойнее, чем оставить его в каком-то безопасном, хорошо укреплённом, но далёком замке. А сейчас он именно это и сделал - оставил Уилла в полной безопасности и покое, максимально оградив его от возможных волнений и неловкостей, связанных с этой женитьбой... Но только Уилл и теперь бы предпочёл оказаться рядом с Риверте на поле брани, делить с ним все тяготы и невзгоды положения, и знать, что самим своим присутствием он воодушевляет графа и помогает ему расслабиться и отвлечься после дня, полного действия и забот.
Сидеть с ним взаперти в замке Даккар, осаждённом руванскими войсками, было уютнее, приятнее и лучше, чем быть без него в роскошном особняке в самом центре вальенской столицы.
Когда Уилл впервые встретился с Лусианой Далнэ лицом к лицу, это произошло для него совершенно неожиданно. Шла вторая неделя пребывания графини в Сиане, до свадьбы оставались считанные дни, и дел было особенно много - Риверте теперь, даже встретив Уилла на лестнице, проносился мимо него, не удостаивая даже кивка. Да что там, слуги - и те не удостаивали Уилла кивка, совершенно сбившись с ног под неумолчным ором Гальяны, который, ясное дело, чем дальше, тем меньше был всем доволен. Уилл спасался от всего этого сумасшествия в библиотеке - единственном тихом месте, остававшемся его негласной вотчиной, его фортом, где он всегда мог укрыться, заслонившись от остального мира толстым слоем книжной пыли. В библиотеке не было ничего интересного для тех, кто поставил особняк с ног на голову - а значит, именно там должен был Уилл искать убежища.
Была вторая половина дня, утренняя суета немного унялась и переместилась на задний двор, где принимали повозку с тремястами фунтами живых цветов, коим собирались украсить бальный зал завтра и послезавтра, ко дню свадьбы. Гальяна поднял было крик, что цветы уже теперь не первой свежести и к завтрему совершенно завянут; словом, завязался скандал, и Уилл укрылся от бури в библиотеке, благо она выходила окнами на другую сторону холма. Неожиданно для себя он подумал, что ему хочется написать письмо брату Эсмонту. Уилл какое-то время поддерживал с ним переписку в первое время после того, как решил остаться в Вальене. Он пытался объяснить брату Эсмонту свои поступки, пытался оправдать их своим новым взглядом на мир, открывшийся ему в Даккаре. Брат Эсмонт ответил, что Уилл не должен извиняться, что господь наш мудр и всякого направляет тем путём, который единственно верен, и так далее, и тому подобное - три страницы обтекаемых фраз, из которых Уилл заключил, что его решительно отказываются понимать, и что лишь знаменитое смирение брата Эсмонта мешает ему проклясть своего воспитанника и заклеймить предателем, отступником и мужеложцем. Но Уилл знал брата Эсмонта всю свою жизнь и любил его, поэтому ещё какое-то время пытался поддерживать переписку, что было сложно, поскольку Риверте, покинув Даккар, пошёл войной на Руван, и письма брата Эсмонта порой достигали того места, из которого Уилл писал ему, лишь когда Уилл это место уже покидал. Так что со временем переписка заглохла, и Уилл чувствовал по этому поводу даже некоторое облегчение, потому что, хоть он и нисколько не жалел о своём выборе, вина его перед братом Эсмонтом за эти годы не ослабла и никуда не ушла.
Сейчас, сидя в пустой, тихой, светлой комнате среди пахнущих стариной книг и чувствуя себя таким одиноким, как никогда прежде, Уилл подумал, что, быть может, он неправильно поступил, отмахнувшись от этой вины. Страсть, восторг, да что там - чистая похоть застили ему рассудок, как и утверждал (очень мягко и осторожно, впрочем) почтенный монах. Он думал, что его счастье с графом Риверте, счастье с мужчиной, любовником которого он так безрассудно стал, продлится вечно. И, конечно, это было очень глупо, но Уиллу всё равно было плохо, плохо, плохо и всё, и ему отчаянно нужен был друг, которому он мог бы об этом сказать.
С этой неожиданной мыслью Уилл решительно вытянул из стола лист пергамента, обмакнул перо в чернильницу - и только тогда понял, что не знает, что написать.
В тот миг, когда он в замешательстве положил перо обратно на стол, позади него негромко скрипнула дверь.
Уилл был настолько уверен, что это Риверте, что, оборачиваясь, уже открыл рот, правда, ещё не решив, в каком тоне должно быть приветствие. Что будет лучше - ограничиться холодным: "Доброго дня, монсир", или просто молча подойти к нему, ухватить за загривок и...
- Доброго дня, монсир, - сказала Лусиана Далнэ, останавливаясь на пороге. - Простите, я не знала, что здесь кто-то есть. Шторы опущены.
Она не извинялась и не оправдывалась - говорила, как есть, её голос был бесстрастен, а лицо - непроницаемо. Уилл смотрел на неё, впервые видя её так близко, и пытался понять, что ему делать.
- Нас не представили друг другу, - после краткой, но очень густой тишины сказала сира Лусиана. - Но, я полагаю, вы знаете, кто я. А вы, думается, - сир Уильям Норан, хроникёр моего будущего супруга?
Уилл пробыл в столице совсем недолго, но с лёгкостью и живостью мог представить, как эту фразу сказала бы любая сианская дама - сира Ирена, например, или сира Висконе. Довольно было бы подпустить в голос на самую малость небрежности, довольно было бы еле заметно изогнуть губу, произнося его имя, довольно было бы едва уловимо выделить интонацией слово "хроникёр", окрасив его чуть ощутимым сарказмом - и обычная формальная фраза превратилась бы в жестокую насмешку, граничащую с оскорблением. Любая женщина на месте Лусианы Далнэ сказала бы эту фразу именно так.
Но Лусиана Далнэ имела иные манеры, нежели знатные дамы Сианы. Лусиана Далнэ просто сказала то, что сказала, похоже, имея в виду только это и ничего больше. И лицо её, красивое и необычное, было так же спокойно, а голос так же бесстрастен и ровен, как и минуту назад.
Уилл сглотнул. Бесспорно, она знала, кто он такой, и каково его истинное положение при её женихе. Но она задала вопрос, и он ответил, вставая с кресла:
- Вы правы, сударыня, я - Уильям Норан, и для меня большая честь встретиться с вами.
"Ещё бы - для вас это честь", - сказала бы, изогнув губы, сира Ирена или сира Висконе, а Лусиана Далнэ лишь молча протянула ему руку - ребром ладони вверх, словно не для поцелуя, а для пожатия. Уилл осторожно взял её за запястье и коснулся губами холодной белой кожи на тыльной стороне ладони. Потом выпрямился, и женщина тут же опустила руку.
- Странно со стороны сира Риверте перезнакомить меня со всей своей челядью - и позабыть о том, чтобы представить вам. Вы ведь знатного происхождения?
- Да, сударыня. - Волнуясь, Уилл, как всегда, переходил на хиллэсскую манеру обращения к собеседнику. - Род Норанов - один из древнейших в королевстве Хиллэс.
- Ах, да. Припоминаю. Вас ведь именно поэтому отправили заложником в Вальену шесть лет назад? Простите, если я кажусь грубой, - сказала Лусиана и посмотрела на него в упор, словно ждала от него оскорбленной тирады в ответ. Но Уилл лишь коротко улыбнулся, инстинктивно пытаясь защититься этой улыбкой от её внимательного взгляда.
- Ничего подобного, сударыня. Это правда, я был заложником в Даккаре, но потом всё изменилось.
- Да. Эту историю я слыхала. О ней много говорили тогда. Хорошо, что вы здесь, сир Уильям - может быть, вы мне поможете, - безо всякого перехода сказала она, поворачиваясь и кидая взгляд на книжные полки, бесконечным рядами тянущиеся вдоль стен и теряющиеся в пыльных глубинах библиотеки. - Я пришла сюда, чтобы найти одну книгу.
Правду ли она сказала? У Уилла не было никакой возможности узнать. Он уже напрягся, готовясь к неприятному разговору, когда она так внезапно ушла от опасной темы - сама, словно её вопросы и в самом деле не значили ничего сверх того, что она сказала.
- Конечно, монсира, я помогу вам, если сумею. Что за книга?
- Один из трактатов Гильема Лакрозы.
Уилл медленно кивнул.
- Гильем Лакроза... хм... кажется, видел я здесь что-то из его трудов. Это ведь поэт эпохи Раннего Абсолютизма, верно?
- Нет, - сказала Лусиана Далнэ, и на лице её не дрогнул ни единый мускул. - Медик, живший во времена Рикардо Первого.
- О, простите... конечно, - пробормотал Уилл. - Сейчас посмотрим. Должно быть, это где-то здесь, в отделе времён Второй Войны за Святую Веру... Сир Риверте предпочитает расставлять свои книги не по алфавиту, а по хронологии, так проще и...
- Вы что-то путаете, сир Норан. Вторая Святая Война была не при Рикардо Первом, а при Аугусто Краснолице, на сто лет ранее. Может быть, я поищу сама?
- Нет. Не стоит. Я сейчас, - сказал Уилл, позорно сбегая с поля брани в спасительную тень книжных полок. Его лицо и шея пылали так, что он сам сейчас заслуживал прозвище Краснолица не меньше, чем древний вальенский монарх. Обе его неуклюжие попытки загнать графиню Далнэ в западню провалились с треском - она ориентировалась и в литературе, и в истории, оба раза исправляя его намеренные ошибки быстро, уверенно и точно. Уиллу стало стыдно. Чего он хотел добиться, расставляя для неё столь грубые ловушки? И чего добился теперь, когда она в них не попалась? Да, оказалось, что она образованна - но это ничего не значило. Сира Ирена, бесцеремонно забравшаяся в постель к Риверте в ночь его приезда в столицу, была образована тоже. Но женился-то он не на ней.
- Вы уверены, что я вас не обременяю своей просьбой? - холодно спросила сира Лусиана, пока Уилл рассеяно на пялился книжные корешки перед собой, и он, вздрогнув, очнулся.
- Нисколько. Одну минуту.
Лакроза был одним из самых выдающихся лекарей современности и жил без малого полтора века назад, во времена разгула Серой Чумы. Этой мрачной странице в истории Вальены сир Риверте отвёл четыре верхние полки на южной стене библиотеки. Они были под самым потолком, и Уиллу пришлось подтащить к ним кресло, чтобы добраться. Взбираясь на сидение, он чувствовал на себе каменный взгляд сиры Лусианы и молил бога, чтобы только не свалиться с этого кресла, ничего не задеть и не обрушить с полки лавину книг. Волнение всегда делало его страшно неуклюжим, и сиру Риверте безумно нравилась эта его черта - он мог умиляться ею и издеваться из-за неё над Уиллом часами, что и делал с огромным удовольствием. Уилл этого удовольствия не разделял - и уж тем более сейчас. Поэтому он старался всё делать аккуратно и неспешно, судя по всему, произведя этим на сиру Лусиану впечатление бестолочи, копуши и бездельника.
Литтан, Лаккару, Линдрашат... Да где же этот чёртов Лакроза?!
- Так значит, вы, сир Норан, летописец графа Риверте? И много вы уже написали?
Голос нёсся снизу и издали, и, наверное, именно от этого прозвучал для Уилла зловещим гудением колокола - хотя он был почти уверен, что тон сиры Лусианы нисколько не изменился: её голос, похоже, вообще не был богат интонациями. Рука Уилла, судорожно перебиравшая труды деятелей времён Рикардо Первого, дрогнула, и увесистый том гравюр какого-то Лубнеки, о котором Уилл в жизни не слышал, стал опасно крениться вниз. Уилл в панике вцепился в него обеими руками, покачнувшись на кресле и балансируя на самом его краю, задыхаясь от пыли, ударившей в нос, и чувствуя неподвижный, холодный, жёсткий, как крахмал на её юбке, взгляд Лусианы Далнэ.
Гравюры Лубнеки, слава господу всеблагому, передумали покрывать голову Уилла несмываемым позором и перестали валиться с полки. Уилл судорожно запихнул их подальше от края - и увидел, что Лакроза стоит прямо за ними. Ну наконец-то!
- Н-не очень много, - проговорил он, вдруг осознав, что ему задали вопрос. - По правде, я ещё толком не начинал... Я нашёл вашу книгу, сударыня.
Он вытянул с полки том в зелёном кожаном переплёте, смахнул с него пыль и спрыгнул с кресла на пол, переводя дух. Сердце болезненно стучало в горле, и уши, кажется, всё ещё были излишне розоваты.
- Не начали, вот как, - сказала Лусиана, стоя там, где он её оставил, с по-прежнему сложенными на талии руками. - За шесть лет?
- Я собираю материал, - нервно ответил Уилл. - Сир Риверте - неоднозначная личность, к тому же о нём уже и так много написано. Я решил сперва ознакомиться как следует с имеющимися трудами.
- Весьма разумно. В вас сразу видно глубоко личное отношение к столь ответственному делу, - заметила графиня Далнэ, и Уилл понятия не имел, говорит ли она всерьёз, имеет ли в виду только сказанное, намекает ли на что-то, или, может быть, попросту над ним издевается.
И это внезапно настолько напомнило Уиллу манеру разговора самого Риверте, что он застыл на миг, недоверчиво глядя на неё.
Сира Лусиана встретила его взгляд спокойно и непоколебимо. Потом опустила глаза на книгу, которую он положил перед ней на стол, и тронула пальцем кожаный корешок обложки.
- Да, это именно тот трактат, который я искала. Благодарю вас, монсир, - сказала она и взяла книгу со стола, но прежде Уилл, машинально проследивший взглядом за её рукой, успел заметить название труда Гильяма Лакрозы.
Оно было кратким: "О ядах".
Уилл стоял, слегка приоткрыв рот, и смотрел, как Лусиана Далнэ, будущая графиня Риверте, неторопливо выходит из библиотеки, и пыль клубится в солнечном луче, тянущемся за нею вслед.
Тем же вечером сира Лусиана через Гальяну передала Уиллу любезное приглашение отужинать с нею и сиром Риверте в большой столовой, ровно в девять. Да, приглашение поступило именно от сиры Лусианы; нет, Гальяна не думает, что сиру Риверте об этом известно, потому что он уехал рано утром, не оставив никаких распоряжений на этот счёт, и до ужина вряд ли вернётся.
Уилл не знал, что и думать, и уж тем паче не знал, что делать. Идти совершенно не хотелось; не идти было нельзя. Заглавие трактата мэтра Лакрозы не шло у него из головы полдня, а тут ещё приглашение на ужин - не для того ли, чтобы побеседовать о содержимом сего выдающегося медицинского труда? А то и, глядишь, устроить небольшую практическую демонстрацию?..
Чушь. Вздор. Господи, да попросту бред! Не станет она его травить перед самой свадьбой - зачем ей это? Это сломает ей все планы - Уилл не сомневался, что в случае его внезапной кончины Риверте отложит на время свои матримониальные изыскания и не успокоится, пока не разберётся во всём. Да и вообще, зачем Лусиане Далнэ его травить? Риверте даже не здоровается с ним с тех пор, как она здесь - неужели она так не уверена в себе и ревнива, что готова уничтожить любую тень соперничества даже такой ценой?!
Самым отвратительным было то, что Уилл не знал ответа ни на один из этих вопросов. Он не знал Лусиану Далнэ. Он видел, что эта женщина холодна, как лёд, сдержанна, как монахиня, и бесстрастна, как профессиональный палач. Она запроторила в монастырь - Уилл почему-то был совершенно уверен, что против воли - родную дочь. Так пощадит ли она совершенно чужого ей человека, который так или иначе стоит у неё на пути?
С такими вот безрадостными и совершенно не способствующими аппетиту мыслями Уилл прослонялся по своей комнате до вечера, а потом ровно в девять спустился в столовую, где уже был накрыт стол - на троих.
Сира Лусиана сидела в дальнем конце стола. Уилл подошёл, пожелал ей доброго вечера, и она сдержанно пожелала ему того же. Поколебавшись, Уилл сел напротив неё - так, что между ними остался свободный стул во главе стола. Уилл растерянно посмотрел на тарелки с закусками, бутылки с вином и графины с водой (сира Лусиана, похоже, вина не пила, по крайней мере, сегодня, и Уилл от этой мысли невольно вздрогнул), на блюда и приборы. Всего этого было много, и всё это громоздилось преградой между ним и графиней, но, увы, не создавало сколько-нибудь надёжного чувства защищённости.
Женщина сидела неподвижно, сложив руки на коленях, и молча смотрела в сторону, мимо Уилла. Уилл вторил ей и позой, и взглядом, и вот так они сидели в чудовищно неловкой и давящей тишине, пока в коридоре не раздались отрывистые шаги, которые Уилл узнал бы среди тысячи отбивающих марш пехотинцев.
Дверь распахнулась, сир Риверте вошёл в столовую, сделал четыре шага - и встал на месте, как вкопанный.
- Доброго вам вечера, монсир, - любезно сказала Лусиана, не меняя позы, лишь повернув к нему свою изящную черноволосую головку.
Уилл робко посмотрел на Риверте снизу вверх. Тот был слегка взъерошен - видимо, день он провёл, носясь по городу, и, идя на ужин со своей невестой, не удосужился глянуть в зеркало - что, к слову сказать, было на него совершенно непохоже. Обычно сир Риверте придавал большое значение своему внешнему виду, и любая кажущаяся небрежность в его одежде или причёске всегда была тщательно продумана - но не сейчас, сейчас он самом деле казался слегка растерянным, и Уилл смотрел на него во все глаза, отказываясь им верить. Впрочем, колебание было мимолётным - недоумение, смешанное с досадой и лёгкой тревогой, промелькнуло в лице Риверте и исчезло так быстро, что Уилл усомнился, не было ли это плодом его воображения. Граф взглянул на графиню, спокойно сидящую по правую руку от его места, и сказал:
- И вам добрый вечер, моя дорогая. - После чего вперил взгляд в Уилла. - И вам добрый вечер, сир Уильям.
- Д-добрый в-вечер, - пробормотал, запинаясь, Уилл, которого этим взглядом немедленно проткнуло насквозь и пригвоздило к спинке стула, на котором ему предстояло трепыхаться теперь, словно стрекозе на булавке.
Игнорируя его замешательство, так же как и холодную любезность сиры Лусианы, Риверте размашисто подошёл к столу, со стуком отставил стул и, опустившись на него, хрустнул костяшками пальцев.
- Что у нас сегодня? Признаться, я с утра ничего не ел, только проглотил на скаку майского жука, пока мотался по предместью.
- Фансийские куропатки в грибном соусе и пирог с голубями, - любезно сообщила сира Лусиана. - Но если вам угодно, монсир, я уведомлю мэтра Крулнэя о майских жуках.
- Не стоит. Они хороши время от времени в качестве экстравагантного деликатеса, иначе быстро надоедают. - Риверте щёлкнул пальцами. Рядом тут же возник слуга, быстро и ловко принявшийся откупоривать бутылки, и ещё один, приподнявший тяжелую крышку с блюда.
После чего Фернан Риверте, Лусиана Далнэ и Уилл Норан приступили к трапезе - так невозмутимо и безмятежно, будто делали это все вместе каждый день.
Уилл разрывался между желанием заглянуть Риверте в лицо - он целых две недели не находился к нему так близко, - и стремлением не отрывать глаз от скатерти. Первого хотелось просто до зуда, но второе было безопаснее. Уилл услышал, как слуга тихо спрашивает его о чём-то, и кивнул, даром что не понял вопроса. На его тарелке тут же оказались аппетитные окорочка, покрытые хрустящей золотистой корочкой. Уилл сглотнул. Он сомневался, что сможет есть. Он смотрел перед собой, и в поле его зрения оказались руки сиры Лусианы, неторопливо и изящно взявшиеся за приборы. Уилл сам не знал, почему, но это зрелище его буквально заворожило.
- Сир Уильям, я вижу, вы не голодны.
Уилл чуть не подскочил - голос Риверте звучал как в давно забытые дни, самые первые дни его пребывание в замке Даккар. Ровный, звучный, невозмутимый голос - и ощущение от него такое, будто тебя только что огрели плетью. Уилл нерешительно взял вилку, как будто это могло спасти его от страшного обвинения, прозвучавшего в заявлении Риверте.
- Возможно, это оттого, что сир Уильям здесь лишь потому, что оказывает мне любезность, - сказала вдруг своим неизменно спокойным голосом сира Лусиана. - Я взяла на себя смелость пригласить его сегодня к нашему с вами столу.
- А сир Уильям, как я понимаю, взял на себя смелость принять приглашение. Что ж, отлично. Не беда, что он не хочет есть - зато теперь мне будет с кем выпить. Уильям, бросьте уже держаться за эту вилку, как за чётки, и берите бокал. Это белое асмайское позднего сбора, вы его любите.
Уилл выпустил вилку и нерешительно взялся за бокал. Он всё ещё боялся смотреть Риверте в глаза.
Тот жестом отослал слуг, и, когда они покинули столовую, вскинул руку с бокалом вина так резко, что Уилл едва не отшатнулся.
- За прекраснейшую из женщин, украсившую сегодняшний вечер и, я смею верить, ту, что украсит вскоре и всю нашу жизнь, - провозгласил он и осушил бокал залпом.
Уилл тронул край своего бокала губами и тут же отставил его. Сира Лусиана отпила воды, холодной улыбкой поблагодарив своего жениха за тост.
После чего они продолжили есть в полном молчании.
Уилл думал, ничего не может быть хуже, чем стоять в ярко освещённом зале под сотней недоброжелательных глаз. Но ещё король Рикардо дал ему понять и почувствовать, что порой одна-единственная пара глаз может создать куда больше замешательства, чем сотня пар.
- Попробуйте паштет, Уильям, - предложил ему Риверте. - Мне страшно подумать, из чего он сделан, но выглядит аппетитно.
- Благодарю вас, - промямлил Уилл, мечтая, чтобы всё это поскорее закончилось. Его колено было всего в паре дюймов от колена Риверте, но сейчас от осознания этого Уиллу не было ни радостно, ни жарко, ни уютно.
- Или вот мидии, если не хотите паштета. Сира Лусиана скажет вам, насколько они хороши.
- Весьма хороши, - бесстрастно согласилась сира Лусиана, и Риверте сказал:
- Ну вот видите. Давайте же, а то когда вы сидите тут и не едите ни черта, я чувствую себя в этом виноватым, будто морю вас голодом.
- Б-благодарю, сир, но я в самом деле не особенно голоден.
- Правда? Тогда развлеките нас беседой, раз уж рот у вас всё равно свободен. Что у вас нового?
- У меня? Ничего... ничего особенного... сир.
- Вот и славно, - сказал Риверте и отправил в рот птичье крылышко. Уилл с трудом удержал вздох, едва не вырвавшийся из груди. - Ну тогда вы, монсира, расскажите нам какую-нибудь сплетню. Вы ведь отдаёте сейчас визиты половине сианского света, так что должны были наслушаться сплетен на год вперёд.
- Я наслушалась их на полвека вперёд, монсир. Однако не вижу в этой теме ничего любопытного и приличествующего застольному разговору в порядочном обществе.
- М-да, пожалуй, вы правы. Но что же нам тогда делать? Уильям мямлит, вы молчите. Право слово, ещё немного, и я сочту нашу беседу принуждённой.
- Почему бы тогда вам самому не внести в неё оживление? - сказала Лусиана, внезапно садясь ровнее - если возможно было сесть ровнее, и так сидя со спиной, своей прямотой и твёрдостью могущей поспорить с храмовыми колоннами.
- Помилуйте, дорогая, разве я и так не стараюсь?
- Нет, монсир, сейчас вы не стараетесь, вы глумитесь. Меня, впрочем, поддеваете лишь слегка и почти наверное ненамеренно. Но сира Уильяма вы, я вижу, отчего-то решили поизводить. Лишь потому, что он оказался за столом без вашего ведома? Или есть другая причина, о которой я не осведомлена?
- Видите, Уильям, - сказал Риверте, промокая рот салфеткой и пряча за ней усмешку. - А мы ведь ещё даже не женаты.
- Не вижу никаких оснований для вас не передумать, монсир, - резко сказала Лусиана Далнэ, и Риверте, взглянув на неё, ответил с внезапной холодностью:
- А вот сейчас вы кривите душой, графиня, и, смею заверить, после только что произнесённой вами тирады в защиту Уильяма это совершенно вас не красит.
Лусиана вспыхнула - что выражалось в слабой розовой тени, на миг окрасившей её бледные щёки, - и села ещё ровнее. Её длинные пальцы, почти ничем не украшенные, кроме всё той же родовой печатки, сжали вилку и нож чуть крепче, и Уилл внезапно понял, что она, эта холодная, невозмутимая и сдержанная женщина, с удовольствием всадила бы сейчас то и другое в холёную ладонь своего будущего супруга, небрежно лежащую на столе рядом с тарелкой.
Уилл, должно быть, смотрел на неё в потрясении слишком явном, потому что графиня почувствовала его взгляд и быстро взглянула на него, а потом опять на Риверте. Её руки, плечи и лицо расслабились, и улыбка, которую она подарила графу, вновь стала любезной и сдержанной, как всегда.
- О, - проговорила она. - Так сир Уильям, я запоздало это вижу, не осведомлён относительно природы нашего с вами грядущего брака. Это такое досадное упущение, сир Риверте. Ведь сир Норан - ваш летописец, не так ли? Кто, как не он, должен знать всю истинную сущность ваших деяний, дабы судить вас с полным и совершенным беспристрастием?
Если в начале она говорила ровно, то под конец в её словах сквозила уже неприкрытая насмешка - к удивлению Уилла, довольно горькая. Риверте смотрел на неё, улыбаясь уголками губ, с открытым и, казалось бы, искренним восхищением, и лишь Уилл, знавший его много лет, смог уловить за этим глубоко запрятанное холодное внимание. Так Фернан Риверте смотрел на Рашана Индраса, и так он смотрел на короля Рикардо - на людей, бывших одновременно его добрыми друзьями и опасными противниками.
- Увы, - проговорил Риверте, подпирая ладонью подбородок. - Боюсь, не в моих силах изложить эту историю с беспристрастием, а уж тем более совершенным и полным. Я ведь немедленно начну, как вы говорите, глумиться - вы меня знаете. Может, расскажете сами?
Она метнула в него взгляд, невероятно похожий на тот, который сам он метнул в Уилла, входя в столовую. И хотя, конечно, этим она не смогла сразить его так, как сам Риверте сразил Уилла - но всё же Уилл заметил, как плечи графа слегка напряглись под этим взглядом, и тут же вновь расслабленно опали.
- Что ж. Хорошо, - Лусиана Далнэ отложила приборы и вновь сложила руки поверх коленей. - Слушайте, сир Уильям, и примите во внимание, когда возьмётесь за ваши хроники. Месяц назад я получила из Сианы письмо, подписанное самим императором. Дивная честь для дома Далнэ - памятуя о том, что за четыре года, прошедшие со дня гибели моего супруга в руванской кампании, его величество ни разу не вспоминал о вдове, оставшейся без средств к существованию. В письме значилось, что мне надлежит немедленно оставить моё поместье и явиться в столицу, чтобы сочетаться браком с сиром Фернаном Риверте.
Она остановилась и отвесила внимательно слушавшему её графу лёгкий поклон, то ли насмешливый, то ли откровенно оскорбительный. Тот серьёзно кивнул в ответ и сказал:
- Прошу вас, продолжайте.
- В случае моего неповиновения, - сказала Лусиана, вновь обращаясь к Уиллу, - меня угрожали лишить даже того скудного содержания, что осталось мне от геройски павшего мужа. В случае же согласия его величество милостиво обещал, что рассмотрит прошение касательно моей дочери Мадлены. Прошение, уже четыре года пылящееся на рабочем столе его величества.
- Вашей дочери? - невольно вырвалось у Уилла. - Той самой, которая в монастыре?
- Да. Той самой, - сухо сказала графиня. - Отдать её в послушницы было волей моего мужа. Я не смогла противиться решению сира Далнэ, я... я смирилась с ним. Однако после того, как вместе с моим супругом в руванском кампании отдали свои жизни оба моих сына, я решила, что, как супруга и мать, выстрадала достаточно, чтобы сохранить хотя бы одно своё дитя. Я писала его величеству прошения о том, чтобы Мадлене позволили покинуть монастырь, пока она ещё не успела принять постриг. Но его величество не счёл нужным откликнуться на мою просьбу - до недавнего дня, когда это стало ценой моего брака с сиром Риверте.
Она умолкла. Теперь в её позе, твёрдой, негнущейся, исполненной ледяного достоинства Уиллу виделось что-то обвиняющее, скорбное, и такое гордое, что он невольно восхитился этой женщиной. Она была не волчицей, как он сперва решил - она сама была жертвой, и лишь гордость не позволяла ей вести себя, как положено жертве. Она была из той породы живых существ, что, пойманная в капкан и посаженная в клетку, всё равно продолжает скалить зубы и рычать на загонщика. От неё веяло силой - такой силой, что даже граф Риверте не мог её не замечать.
- Это... ужасно, - сказал Уилл. - Вашу дочь, по сути, держат в заложницах, чтобы принудить вас к нежеланному браку. Это... это отвратительно, сударыня. Я сочувствую вам.
- Сире Лусиане не нужно ваше сочувствие. Она выше этого, - выпрямляясь, сказал Риверте. Он глянул на свою каменнолицую суженую, потом - на Уилла, и Уилл с изумлением понял, что граф искренне забавляется, наблюдая за ними обоими. - А вот кому вы могли бы вполне посочувствовать, Уильям, так это мне. Я ведь тоже не от хорошей жизни ввязался в эту авантюру. Король приказал мне жениться, а при нынешнем выборе невест в столице... ну, впрочем, вы сами всё знаете. Мы с сирой Лусианой виделись когда-то, - он бросил ей странный взгляд, и она ответила на него столь же странным, словно было между ними что-то, чего они оба не договаривали. - Это было довольно давно, её супруг и сыновья ещё были живы. Признаюсь, я не сразу вспомнил о ней - её милость не из тех, кто любит выставлять себя напоказ, а я, как вы знаете, человек суетный, и быстро забываю тех, кто не мельтешит всё время у меня перед глазами. Я предпочитаю жить настоящим и будущим, а не прошлым.
"Неправда. Вы лжёте ей в глаза, и лжёте мне, ведь я-то вас знаю", - подумал Уилл, но ничего не сказал, а Риверте продолжал, обращаясь то ли к нему, то ли к Лусиане, то ли к обоим разом:
- И когда его величеству надоело наблюдать мои муки выбора, он был столь любезен, что поставил меня перед фактом: вот мне Лусиана Далнэ и всё тут, либо сделка отменяется.
- Сделка? - повторил Уилл.
- Сделка. В ближайшее время начнётся реализация моего плана по внедрению войск в Аленсию. Как только закончится наш медовый месяц, - резко сказал Риверте и откинулся на спинку стула.
Наступило молчание, но совсем не то, что установилось в начале этого странного ужина. Уилл сидел рядом с двумя людьми, которые оба теперь, волею судьбы, оказывали влияние на его жизнь, и непостижимым образом чувствовал, что только что, при нём и из-за него, они поговорили друг с другом так откровенно, как не говорили ни разу за две недели, во время которых почти не разлучались. Уилл не знал, что должен думать об этом, не знал, сблизит ли их эта внезапная откровеность или отдалит ещё больше, не знал, чего из этого он должен хотеть, а чего опасаться. Но Уилл понял вдруг, что отнюдь не он испытывал самое большое смятение, гнев и неловкость от всего, что происходит в доме Фернана Риверте в последние несколько недель.
- А впрочем, всё это вздор, - сказал Риверте, небрежно бросая салфетку рядом с тарелкой. - В конечном итоге все получат то, чего жаждут, не так ли? Я получу наконец мою войну, сира Лусиана вернёт дочь из монастыря, а вы, Уильям... о! Конечно! Сейчас Мадлене всего тринадцать, но когда она чуток подрастёт, её можно будет выдать за вас. У нас с сирой Лусианой, разумеется, родятся собственные дети, а малышке Мадлене отойдёт графство Далнэ, и вы, Уильям, получите его в приданое. Видите, я придумал выгоду и для вас!
Он ослепительно, уверенно улыбался, он смотрел на Уилла, говоря это, а Уилл смотрел на него, уже не страшась, но чувствуя такую чёрную, мучительную пустоту, какой не знал никогда прежде. Он молча посмотрел на Риверте, выдав этим взглядом всю боль, которую причинили ему эти легковесные небрежные слова - и на секунду ему показалось, что Риверте дрогнул, его беспечная улыбка померкла, и он отвёл взгляд. Конечно же, он шутил - он всегда шутил, если только не говорил всерьёз, но... Уилл не хотел, чтобы он шутил так. Он вообще видел во всём этом крайне мало оснований для шуток.
- Если моя дочь понравится сиру Уильяму, и если сир Уильям понравится ей - что ж, лет через пять мы сможем вернуться к этому разговору, - бесстрастно сказала сира Лусиана, и через миг добавила: - При условии, конечно, что король Рикардо сдержит своё обещание.
- Он сдержит свое обещание, монсира. Он король, - сухо сказал Риверте и тем положил конец разговору.
Они закончили ужин в молчании и в некоторой задумчивости - словно каждому было над чем поразмыслить после этой странной беседы. Лусиана поднялась с места первой, сказав, что день был долгим и ей слегка нездоровится. Риверте, поднявшись, вежливо предложил проводить её до покоев, но она отказалась, поблагодарила Уилла Норана за то, что составил ей и сиру Риверте общество, выразила желание, что это станет доброй традицией, и затем, негнущаяся и ледяная, удалилась.
И когда Уилл впервые за две недели остался с Фернаном Риверте наедине, Фернан Риверте сказал:
- Вы видели? Видели, Уильям? Вы теперь меня понимаете?
- Да, сир, - ответил тот. - Теперь понимаю. Вы выбрали именно её, потому что она - единственная женщина в Вальене, которая за вас не хотела.
- Именно! Вы всегда знали меня лучше других. Ну и как она вам? Что вы скажете? Что вы думаете про неё, ну же, не молчите!
Его глаза поблескивали - задорно, но слегка лихорадочно. Уилл подумал, что Риверте вряд ли сам понимает, что происходит в его жизни сейчас, вряд ли сознаёт глубину омута, в который кидается головой... И - осознание этого было острым и болезненным, как укол стилета - возможно, именно потому он и поступает так. Это нужно ему - это его освежает, это привносит в его жизнь тот вкус, который Уилл, оставаясь с ним рядом, больше не мог ему дать.
- Я думаю, - сказал Уилл Норан, глядя на дверь, за которой скрылась будущая графиня Риверте, - я думаю, сир, что она вполне вас достойна.
Через три дня Фернан Риверте венчался с Лусианой Далнэ в кафедральном соборе Сианы.
Эта свадьба была так пышна, роскошна и помпезна, как только может быть пышна, роскошна и помпезна свадьба, спешно приготовленная за две недели. Весь цвет сианской аристократии собрался в соборе, невесту вёл к алтарю сам король, и архиепископ Сианский, первое духовное лицо Вальенской Империи, соединило руки новобрачных. Риверте был в камзоле иссиня-лилового цвета, Лусиана - в тёмно-красном подвенечном платье, с распущенными волосами, и стало видно теперь, до чего длинны, тяжелы и роскошны эти волосы, завивающиеся у неё на плечах тугими, блестящими чёрными локонами. Они обменялись кольцами - лиловый аметист у жениха, кроваво-красный рубин у невесты, - сказали брачные клятвы, архиепископ Сианский окропил молодую чету святой водой из кадила, и тогда граф Риверте окинул с лица своей жены кружевную вуаль и поцеловал её в губы долгим, глубоким, искренним поцелуем, а она стояла, запрокинув голову и прикрыв густыми чёрными ресницами глаза цвета спелых вишен, принимая его поцелуй и его власть над собой.
Уилл смотрел на них со скамьи в задних рядах собора, где он сидел между капитаном Ортандо и Маттео Гальяной, и думал, что эти высокие, черноволосые, поразительно красивые мужчина и женщина вместе кажутся ещё поразительней, ещё прекраснее, чем по отдельности. По церкви пробежался восторженный шепоток, когда сир Риверте взял свою жену за руку и повёл по проходу к дверям. Они вышли, грянул колокольный бой, и с нетерпением ждавшая у ступеней собора толпа разразилась восторженными криками, осыпая дорогу перед новобрачными зерном и цветами.
Они были самой красивой парой в империи. Они были так удивительно хороши, что их любили за это.
Свадебного пира не было, как и бала. Риверте заявил, что набальствовался на год вперёд, а его жена, судя по всему, подобных забав не жаловала. Общественность, конечно же, огорчилась - если бы праздник всё же состоялся, он стал бы самым заметным событием сезона, но, в конце концов, теперь и так было что обсуждать до самой зимы. Сразу из собора молодожёны отправились в городской особняк Риверте, где немедленно занялись приготовлениями к отъезду. С рассветом они отбывали в замок Шалле - свадебный подарок его императорского величества графу и графине Риверте. Там они должны были провести медовый месяц, потому что даже такой неисправимый вояка, как сир Риверте, не мог отказать своей новообретённой супруге в некотором количестве времени и внимания.
Уилл думал - нет, был совершенно уверен - что он придёт. За шесть лет они ни разу не расставались дольше, чем на одну-две недели - и то лишь когда Риверте ездил в Сиану по неотложным делам, упрямо не желая брать Уилла в столицу с собой. Теперь он уезжал из столицы, а Уилл оставался. И он отказывался верить, что Риверте сможет уехать, не повидав его на прощанье. Уилл не знал, что скажет ему - не знал, нужно ли что-нибудь говорить. Он не хотел говорить; ему достаточно было одного, последнего объятия, одного глубокого, долгого поцелуя, от которого перехватывает горло и весь воздух разом высасывает их груди, одного движения ладонью по напряжённой спине, от шеи по позвоночнику вниз, так, что волна мурашек пройдёт по пылающей коже... Он надеялся - не смел требовать, только надеялся, не больше - что в эту последнюю ночь он сможет ещё раз, как раньше, откинуться затылком на подушку, вминая в неё голову и выгибая спину, раскрыв рот в беззвучном - он владеет собой, он не будет кричать, если надо - стоне, пока его кожу будут покрывать тысячи лёгких, как бабочки, прикосновений - пальцы, губы, язык, ресницы... Он надеялся, что сможет раздвинуть ноги, легко и бесстыже, как делал всегда, вспыхивая от смутного осознания того, как неправильно и в то же время как верно всё это было, и впустит в себя эту плоть, крепкую, твёрдую, нетерпеливую, и поглотит её целиком, сжимаясь и разжимаясь в ритме, понемногу сводящем с ума, и обхватит мокрой от пота ладонью собственный член, и изольётся, зажимая себе рот слегка дрожащей рукой, потому что не надо кричать...
Уилл хотел его, он хотел своего Фернана Риверте, хотя бы в эту последнюю ночь. Он прождал до утра.
Фернан Риверте не пришёл.
Уилл уснул на подоконнике, сидя на придвинутом к окну стуле и уронив голову на руки. Уже светало, когда у него стали слипаться глаза - а через мгновенье он вскинулся, выпрямился, охнув от рези в шее и спине, затекших в неудобной позе, и осторожно поднялся со стула, морщась и рассеянно озирая залитую утренним светом спальню.
Кто-то стучал в дверь.
Уилл тупо уставился на неё. Он не помнил, чтобы её запирал - странно, может, он ходит во сне?.. В дверь продолжали колотить, и чей-то - он вздрогнул всем телом, когда понял, чей именно - голос нетерпеливо кричал с другой стороны:
- Уильям, вы там что, в летаргию впали? Уильям!
Он подошёл к двери на заплетающихся ногах, поднял руку, как сомнамбула, и отодвинул засов.
Риверте в дорожном костюме стоял на пороге.
- Наконец-то! Какого чёрта?! До вас не смог достучаться слуга, он позвал Гальяну, а Гальяне пришлось бежать за мной, хотя у меня, видит всевышний, и без того до черта дел, кроме как вытаскивать вас из постели! Хорошо хоть вы уже одеты... погодите-ка, - крепкие пальцы проворно ухватили Уилла за помятый воротник. - Это ещё что такое? Вы что, спали не раздеваясь?
- Я... - "Я ждал вас", - хотел сказал Уилл, но слова застревали в горле. Он смотрел на Риверте, моргая. - Простите, сир. Я не думал...
- И не надо, во имя всего святого! У нас нет на это времени. Надеюсь, вы уже собрались? У вас ровно пять минут до того, как мы тронемся от ворот.
- М... м-мы?
- Да, мы. Что с вами, Уильям, вы что, напились вчера тайком и теперь отупели с похмелья? Мы едем в Шалле, не говорите, будто не знали!
- Но я... - запинаясь, проговорил Уилл. - Я думал... то есть я был уверен... что вы меня тут оставляете.
Рука, раздражённо оправлявшая воротник его мятой сорочки, замерла. Риверте посмотрел на него с таким изумлением, словно Уилл заявил только что, будто постиг таинство левитации и готов хоть прямо сейчас воспарить к потолку.
- Я? Оставляю? Вас? Что за вздор вы несёте, Уильям? Разумеется, вы едете со мной. Пять минут уходят, теперь у вас осталось только четыре, чтобы собрать ваши пожитки. Ваша лошадь уже осёдлана, мы ждём во дворе. Будьте любезны, не испытывайте дольше моё терпение.
И он ушёл.
А Уилл остался.
1 | 2 | 3 | 4
|
|
