|
Самый лёгкий выбор
Глава третья
1 | 2 | 3 | 4
Солнце сверкало, отбиваясь от поверхности реки. И этим блеском слепило глаза, но совсем не так, как блеском хрустальных люстр и золочёных панелей, холодно вспыхивавших в бальной зале императорского дворца. Здесь, в полумиле от крепостной стены замка Шалле, не было ни люстр, ни панелей - только солнце, небо, дерево на пригорке посреди поросшего сочными травами луга, и река, звеневшая невдалеке. Дерево стояло одиноко и гордо, как Большой Дуб неподалёку от замка Даккар - только это был не дуб, а ясень, и не старый, а совсем юный, тянувший пышную крону к солнцу в робкой мольбе о тепле и ласке, без которых ему было не выжить здесь одному. И солнце ласкало его, так же как и лицо Уилла, сидевшего на расстеленном среди травы плаще и подставлявшего лоб горячим летним лучам.
Он проводил здесь почти всё своё время в последние три недели. Шалле оказался невообразимо прелестным местечком - новенький, выстроенный всего несколько лет назад и ещё не подвергшийся неизбежной осадке, он казался изящным, почти воздушным, и как будто парил над долиной, такой же светлой и очаровательной, как и сам Шалле. Он стоял в живописном месте с прекрасным климатом - ни слишком влажно, ни слишком жарко здесь не было, близость реки создавала приятную прохладцу в самые знойные дни, и в любое время года воздух был заполнен густым запахом хвои, долетавшим с другого берега, где раскинулся сосновый бор. Сама река была маленькой и неширокой, слишком мелкой для судоходства, но богатой жирными крупными карасями, и на ней то и дело мелькали бурые борта рыбацких лодчонок - крестьяне здесь промышляли рыбной ловлей в той же мере, в какой и возделыванием тучной, щедрой земли. Вниз по реке, с другой стороны замка, раскинулись виноградники, яблоневые, абрикосовые и вишнёвые сады, а за ними - поля, где трудились румяные, приветливые, почти неизменно радостные и всем довольные люди. С запада, по правую руку от Уилла, был парк, переходивший в лес, славившийся охотничьими угодьями - даже самый бесталанный охотник не вернулся бы оттуда без упитанного зайца или хотя бы связки куропаток. И над всем этим неизменно светило солнце, изредка затягиваемое лёгкими перистыми облачками, и тогда река переставала сверкать. и становился виден каждый камешек и каждого рак на песочном дне. Здесь не бывало слишком сильных ветров - бор и парк сдерживали их, не пуская в долину, - и слишком обильных долгих дождей, здесь сама земля как будто просила, чтобы человек помог ей родить так много, как только она сумеет, и в то же время молила быть бережным с ней, не ранить её, не утомить слишком сильно. И люди, хорошие люди, жившие на этой земле, как будто слышали её.
Пожалуй, Уиллу нравилось здесь.
Утром он вставал пораньше, иногда с рассветом, брал какую-нибудь книгу и хлеба с сыром, и немного воды, седлал свою кобылу - послушную рыжую Искру, подаренную ему Риверте три года назад - и отправлялся куда глаза глядят, зачастую безо всякой определённой цели. И лишь на дороге, ведущей от замковых ворот к ближайшей деревне, решал, куда ему хочется поехать сегодня - к садам, где так хорошо бродилось под сенью фруктовых деревьев, или в поля, где приветливые крестьяне всегда ласково его привечали и готовы были напоить парным молоком (Уилл за это оставлял им абрикос или яблок, которые в хозяйских садах они, разумеется, рвать не смели), или галопом просто через луга, так, чтобы ветер свистел в ушах, выдувая все мысли до последней, чтоб оставался лишь грохот крови и хрип кобылы, и её горячие твёрдые бока, сжатые в стальной хватке его коленей.
Этим утром ему захотелось к реке. И вот сейчас он лежал, сунув под голову исторические хроники мэтра Наттара, и подставлял лицо слабым утренним лучам. Искра щипала травку в паре шагов от него, лениво отмахиваясь хвостом от надоедливых мух, в ветвях ясеня у Уилла над головой звонко щебетала сойка, кузнечики заливисто стрекотали в траве, а рядом журчала река. Было так тихо здесь, так мирно, так безмятежно. Это был бы рай... да это и был рай, если хорошенько подумать. Если бы Уилл мог выбирать место, где ему хотелось бы жить всегда, никогда его не покидая, то это был замок Шалле.
Вот только место, к сожалению, не составляет счастья само по себе. Важны ещё люди, которые его населяют.
Медовый месяц четы Риверте был в самом разгаре. Сира Лусиана быстро освоилась с новой для неё ролью хозяйки дома. Её бесстрастная, почти чопорная сдержанность слегка ослабела, но не пропала до конца: она всё так же одевалась неярко и не слишком навязчиво себя украшала (к печатке Далнэ присоединился красный рубин Риверте, вот и всё), всё так же строго заплетала волосы, покрывая их теперь к тому же шёлковой сеткой, всё так же говорила негромко, немного и по существу. Вот только действия её стали весьма решительны, восполняя несвойственную женщинам немногословность. Едва ступив на порог замка, подаренного ей и её мужу королём на свадьбу, она заявила, что всё здесь немедленно следует переделать - чем и занялась без видимого удовольствия, скорее, с какой-то холодной и неистовой мстительностью, как будто решила, что раз уж её положение не изменишь, так стоит им хотя бы упиваться сполна. Замок немедленно заполнился плотниками, каменотёсами, мебельщиками, обойщиками и прочими мастеровыми, которые с утра до ночи что-то строгали, вытёсывали, сколачивали и оббивали, наполнив мирную долину вокруг Шалле ужасающим шумом и суетой. Уилл счёл это прекрасным предлогом, чтобы сбежать - а после превратить своё пребывание вне пределов замка в привычку, к которой уж никак нельзя было придраться. Надо, впрочем, сказать, что у сиры Риверте был вкус - все изменения, которые она вносила, оказались к лучшему, так как замок был обставлен и украшен довольно старомодно, слишком громоздко и мрачно для такого солнечного и светлого места. Лусиана, графиня Риверте, делала внутреннее его наполнение соответствующим внешнему - и Уилл, как ни раздражала его её самоуверенная предприимчивость, не мог найти веского повода, чтоб её осудить.
И уж тем паче не осуждал её Риверте, мгновенно устранившийся от всех домашних дел. У замка была теперь хозяйка, вот пусть и хозяйничает, если это может её развлечь. До встречи с её дочерью оставался месяц - король был непоколебим в своём условии и требовал, чтобы молодожёны прожили в Шалле по меньшей мере до осени, а там и Риверте, и Лусиана должны были наконец получить свою плату за этот брак. Они могли бы проводить время ожидания, поддевая, изводя и ненавидя друг друга - но вместо этого оба по единодушному, и, Уилл подозревал, молчаливому согласию решили сделать эти месяцы как можно менее неприятными для себя и друг для друга. И было даже трогательно наблюдать такое единство, говорившее о них обоих скорее хорошо, чем дурно.
Было бы трогательно, если бы в этой своеобразной семейной идиллии оставалось для Уилла хоть какое-то место.
Риверте по прежнему уделял ему внимания не больше, чем стулу из столового гарнитура. Они здоровались, иногда ели вместе - застольных бесед, подобных недавней, больше не повторялось, и разговор обычно вёлся о погоде (неизменно прекрасной), урожае (удивительно богатом) и местных делах (поразительно благополучных). Уилл впервые за шесть лет жил в одном доме с Риверте ровно на том положении, какое занимал при нём формально - то есть на положении хроникёра, доверенного лица, допущенного в круг семьи - не меньше, но и не больше. Осознание этого странным образом поселило в сердце Уилла стыд - ведь на самом деле он не слишком заботился о выполнении своих обязанностей. Этот стыд побудил его особенно рьяно закапываться в библиотеку (в Шалле она была плоховата, состояла в основном из романов и сборников гравюр, но Риверте тут же выписал свою библиотеку из столицы, и это было единственное место в Шалле, которое он обустроил сам, с молчаливого согласия сиры Лусианы). Уилл, кажется, никогда в жизни не читал так много, как в эти несколько недель, и никогда - так внимательно. В Вальене была очень развитая школа историографии, здесь было у кого и чему поучиться. И он учился; он хотел делать хоть что-то, чтобы оправдать своё присутствие здесь. Хоть что-то, что позволило бы ему быть ближе к человеку, который, казалось, терпел его теперь только из жалости.
Не проходило и дня - да что там, даже часа - чтобы Уилл не вспоминал свой давешний разговор с королём Рикардо и его слова, которым он в тот миг не поверил. Видимо, зря. Король Рикардо знал Фернана Риверте, его Фернана, всю свою жизнь - они буквально росли вместе, потому что дом Риверте всегда был близок ко двору, и юные его отпрыски часто составляли компанию королевским детям в играх, учёбе и тренировках. Конечно, его величество знал Риверте лучше, чем Уилл... И недаром сумел в конце концов его подкупить - он знал, в чём Риверте нуждается, а от чего сможет отказаться. И - об этом Уиллу было думать тяжелее всего, но и не думать он тоже не мог - король просил, чтобы Уилл не мешал ему, когда он выберет свой путь. Не стоять на пути того, кого любишь - это то, что делают друзья.
И Уилл думал теперь, что не хочет быть Фернану Риверте другом. Нет, не хочет! Не хочет.
Он перекатился со спины на бок, и, подперев голову кулаком, рассеяно посмотрел на замок. Обычно луг перед ним и дорога были пусты - Шалле стоял в довольно-таки глухом месте, далеко от больших городов и проезжих трактов, и отчасти поэтому здесь было так тихо. Но сейчас по дороге от замка двигался всадник - маленькое тёмное пятнышко, быстро увеличивавшееся и приближавшееся. Глаза Уилла слегка расширились, когда он узнал всадника - и тут же прикрылись снова. Риверте часто уезжал из замка по утрам, обычно он опережал в этом Уилла - ему нужно было досконально изучить своё новое владение, познакомиться с крестьянами и вправить мозги управляющим, узнать, кто в чём нуждается, а кто слишком много и нагло ворует. Этим он развлекал себя так же, как сира Лусиана развлекала себя, обустраивая внутренние покои замка и третируя слуг. С челядью она была, по мнению Уилла, излишне строга - никого не оскорбляла и не велела пороть, но редко бывала кем-то довольна. Уиллу казалось, что Риверте это в ней слегка забавляет.
Он смотрел на фигурку, движущуюся по дороге, ещё какое-то время - и вдруг, почти поравнявшись с ним, она свернула с тракта и пустилась в галоп через луг, наискосок, резко срезая путь. Искра вскинула голову и возбуждённо фыркнула, перебрав стреноженными ногами. Уилл сел прямее, прищуриваясь против солнца - и понял, что Риверте едет на Роке, вороном жеребце, к которому Искра питала некоторую слабость, и всегда заметно оживлялась при его приближении. Риверте всё говорил, что надо было бы устроить им вязку, и Уилл при этом вполне невинном и резонном предложении всегда неудержимо краснел.
Он сидел так ещё какое-то время, пока не стало совершенно очевидно, что Риверте едет прямо к нему. Когда между ними оставалось не больше пятидесяти ярдов, Уилл встал и подошёл к своей лошади, успокаивающе похлопав её по шее и зашептав ей в ухо. И так он стоял, спиной, не оборачиваюсь, пока Риверте придерживал жеребца и спешивался в паре шагов от него.
Искра скосила на вновь прибывших мужчину и коня карий глаз и всхрапнула. Уилл нежно погладил её за нервно подрагивающим ухом.
- Спокойно, спокойно, - прошептал он, пытаясь унять бешеное биение своего собственного сердца. - Всё хорошо, ничего не случилось.
- Я вас напугал? - спросил Риверте у него за спиной - не слишком близко, и Уилл почему-то испытал от этого невыносимое облегчение.
- Не вы и не меня, - не оборачиваясь, ответил он, ласково понукая кобылу отойти на пару шагов. - Искра не слишком любит вашего Рока.
- А. Я забыл. Надо было мне взять другую лошадь, - сказал Риверте так рассеянно, что это могло бы провести того Уилла Норана, который только что прибыл в замок Даккар и понятия не имел о том, в какой безвыходной западне очутился. Но не Уилла Норана, который был рядом с этим человеком уже столько лет и знал его... ну, довольно-таки хорошо.
Убедившись, что Искра отведена достаточно далеко от привязанного к дереву и всё ещё похрапывающего от галопа вороного, Уилл повернулся - и застыл, увидев, что Риверте опустился на колени и что-то раскладывает на смятом уилловом плаще, раскинутом на траве.
- Что вы... - начал Уилл - и умолк, когда понял, что это: пирог, яблоки, сливы и бутылка вина в соломенном чехле. Разложив всё это неторопливо и аккуратно, Риверте присел на землю, прямо на траву, и, глядя на Уилла снизу вверх, небрежно указал ему на землю напротив себя.
- Присаживайтесь, Уильям. Не стесняйтесь.
Это прозвучало так церемонно, что при других обстоятельствах Уилл бы улыбнулся и, может быть, ответил шуткой. Но сейчас ему не хотелось шутить, не хотелось улыбаться. И присаживаться тоже не хотелось.
- Благодарю, - его голос звучал холодно и, наверное, чересчур отрывисто, но, к счастью, они были одни, впервые за долгое время, и Уилл мог позволить себе не притворяться. - Я уже завтракал.
- Врёте, - беззлобно заметил Риверте. - И вовсе вы не завтракали. Сбежали, как обычно, едва рассвело, и даже забыли свою котомку с едой. Я решил, что нынешний день слишком пригож, чтобы именно сегодня позволить вам умереть с голоду под открытым небом.
Уилл резко обернулся к Искре, кинул взгляд на седло... и правда! Его обычной седельной сумки не было. Но он ведь вроде бы вешал её сегодня утром... или нет? Он не мог вспомнить. Риверте с любопытством следил за ним, отмечая смену выражений на его лице и, конечно, без труда читая на нём мысли Уилла. Потом похлопал ладонью по земле рядом с собой и мягко сказал:
- Ну садитесь же, Уильям. Пожалуйста.
Уилл колебался ещё минуту, но потом всё-таки сел. Глупо это было, в конце концов - но он почему-то не мог заставить себя находиться к этому мужчине близко, не хотел, как когда-то, когда боялся его и боялся себя, того, что лишь начинал тогда чувствовать. Сейчас он не боялся. Сейчас он...
- Ну и как вам Шалле? - невинно спросил Риверте, чуть улыбнувшись, когда Уилл деревянно опустился на приличном расстоянии от него. - Вы не скучаете здесь?
"Скучаю. По вам", - подумал Уилл, а вслух сухо сказал:
- По-моему, здесь прекрасно. Это чудесное место.
- Да, мне тоже нравится... и Лусиане нравится, хоть она и тщится это скрыть. Ей, как и мне, тоже стыдно, что нам, людям из стали и китового уса, приглянулось такое пасторальное местечко. У его величества определённо есть вкус, как считаете?
- Сир, если вы явились сюда, чтобы играть со мной... - резко начал Уилл - и замолчал. Он боялся, что если начнёт говорить сейчас, то уже не сможет умолкнуть вовремя.
- То что? - с любопытством подтолкнул Риверте, внимательно глядя на него.
- То не надо, - сдержанно ответил Уилл.
- А я думал, вам нравится, когда я с вами играю. Раньше нравилось почти всегда.
- Я вырос, сир. Быть может, дело в этом.
- Может быть, - задумчиво проговорил Риверте. Его длинные сильные пальцы, ничем не украшенные сегодня, рассеяно дёргали травинки рядом с его коленом. Уилл невольно глянул на эти пальцы - и беззвучно задохнулся, вспомнив, как они пробегали по его шее, по спине, по бедру, по лодыжке и ступне, то ли лаская, то ли дразня. Рот наполнился слюной, а потом тут же пересох, и Уилл с трудом сглотнул, отводя глаза.
- Уилл, - голос Риверте звучал негромко, но очень внятно в пьянящем, насыщенном ароматами трав воздухе. - Скажи мне всё, что хочешь.
- Ничего не хочу, - слишком поспешно ответил Уилл, всё так же глядя в сторону, и Риверте сказал:
- Ты злишься.
"Надо же, какое открытие", - гневно подумал Уилл, а вслух сказал:
- Нет. С чего бы?
- Ну, - проговорил Риверте, выпрямляясь и придвигаясь к нему чуть ближе, и Уиллу пришлось приложить все усилия, чтобы не отпрянуть, - я могу сходу назвать полдюжины причин. Тебе неловко, ты обижен, ты чувствуешь себя забытым, брошенным и одиноким. Ты не знаешь, как себя вести, не понимаешь, что происходит, а я не делаю ничего, чтобы помочь тебе разобраться в этом.
- Что ж, - сказал Уилл самым ледяным тоном, на какой только был способен, - видите, вы и сами всё знаете. Зачем тогда задавать вопросы?
Риверте вздохнул. Его рука перестала терзать траву и легла на колено.
- Глупый. Ты же сам всё понимаешь, просто не хочешь признать. Уильям, этот мир устроен так, что у каждого, кто желает занимать в нём определённое положение, есть обязанности. От них можно уклоняться, ими можно пренебрегать, но лишь до определённого предела, если только ты не готов преступить черту маргинальности. Я не могу её преступить. Я главнокомандующий армией Вальенской Империи, и это создает мне много больше ограничений, нежели преимуществ. Быть первым приближённым при императорском дворе - это обуза, Уильям, это ярмо, это рабство, и я знал это, когда решил добиться этого положения. Так же как ты, решившись когда-то уйти в монастырь, знал, что обрекаешь себя на лишения - но ты думал, что взамен получишь нечто, чего они стоят. Наша жизнь состоит из сделок, Уильям, мы продаём одни права, чтобы получить другие, и играем по правилам, если хотим заработать положенный ими выигрыш.
- Ну и к чему вся эта развесистая демагогия на лоне природы? - огрызнулся Уилл. Его раздражал негромкий, немного усталый голос Риверте, раздражали его слова, раздражала их правдивость, и сильнее всего раздражало то, что, говоря всё это, Риверте незаметно и неотвратимо придвигался к нему всё ближе и ближе, а Уилл не мог так же ловко и незаметно от него отодвинуться.
В ответ на его выпад Риверте слегка улыбнулся, чуть прищурив свои синие глаза, яркие и прозрачные на солнечном свету.
- Не знаю. Это место плохо влияет на меня, я расклеился и впадаю в меланхолию. Здесь слишком спокойно для меня, слишком...
- Слишком хорошо? - не выдержав, подсказал Уилл, когда он умолк.
Риверте кивнул.
- Да. Наверное. Вы же знаете, когда всё совсем хорошо, мне это быстро надоедает.
Да, Уилл это знал. Это причиняло ему боль, ввергало его в отчаяние, в смятение, но он это знал.
Если бы ещё он также знал, что ему делать.
- Вы хотите, чтобы я уехал и оставил вас в покое? - неожиданно для самого себя спросил он. - Только, прошу вас, не юлите сейчас и скажите правду.
- Не юлить? - брови Риверте оскорблённо взлетели вверх. - Когда это я юлил?!
- Вы это делаете прямо сейчас! Не придирайтесь к словам! - рявкнул Уилл, резко отстраняясь от него - Риверте был уже так близко, что мог бы запустить пальцы ему в волосы, мог наклониться и накрыть его рот своими губами, мог... Уилл яростно тряхнул головой. Он не позволит и дальше морочить себе голову! - Говорите, как есть, и прекратите меня жалеть. Это... это унизительно, монсир.
Риверте смотрел на него несколько мгновений - очень странно смотрел. Уилл не мог припомнить, чтобы когда-нибудь ловил на себе подобный взгляд - но, кажется, примерно так Риверте смотрел на Рашана Индраса с даккарской стены, на короля Рикардо во время бала... и на Лусиану Далнэ, сидящую за столом по правую руку от него с негнущейся твёрдой спиной.
- Странно, что вы заговорили об унижении, - произнёс он, не отрывая от лица Уилла этот непостижимый взгляд. - Я не просто так начал разводить всю эту, как вы сказали, демагогию о долге и обязанностях. Я хороший полководец, Уильям. Это то, что я умею делать. Чтобы иметь возможность делать это, я должен быть хорошим придворным и вассалом. И хорошим другом. И хорошим хозяином своим людям. Я стараюсь быть хорошим господином, и, я думаю, ты признаешь, я трачу немало усилий, чтобы быть хорошим любовником. И стараюсь быть хорош во всём, за что берусь, а раз так, то и хорошим мужем я должен быть тоже. Иначе я не смогу себя уважать. А ведь невозможно исполнять свой долг, утратив уважение к самому себе, равно как уважение тех, кто тебе дорог. Уильям, подумай сейчас хорошенько и ответь - если бы я, как ты надеялся и ждал, стал бы уделять тебе то внимание, что и раньше, не считаясь с присутствием Лусианы в моём доме - разве ты счёл бы это правильным? Ты бы хотел, чтобы я обнимал тебя на её глазах, чтобы продолжал приходить к тебе по ночам, чтобы я называл тебя тем, кто ты есть, в её присутствии? Ты хотел бы, чтобы в мою брачную ночь - проклятье, в её брачную ночь, Уилл - я оставил её и пришёл в твою постель? Ты бы стал меня после этого уважать больше, чем прежде? Или, может быть, всё-таки самую чуточку меньше, а?
Уилл слушал его, чувствуя, что дышать становится всё труднее. Голова у него шла кругом. Голос, который он слышал, был твёрдым, ясным, в нём не было ни осуждения, ни вины, и всё же Уилл чувствовал, как необъяснимый, невыносимый стыд захлёстывает его с головой. Конечно. О Господи. Ну конечно. Он прав. Всё, что он говорил сейчас, было правдой. Просто Уиллу в его ревности и оскорблённом самолюбии было недосуг подумать про то, как всё это может выглядеть со стороны.
- Она ведь не хотела за меня, - продолжал Риверте; Уилл хотел сказать ему, что хватит, не нужно больше, он всё понял, но ему не хватало слов, и Риверте говорил, глядя теперь не в лицо ему, а поверх его плеча. - Она тоже пошла на сделку от безысходности, и, говоря начистоту, её западня куда неприятнее моей. Для меня Аленсия - просто ещё один кусок мяса, который мне не терпится запихнуть в мою ненасытную пасть. Лусиана же заботится о той, кого любит. Она и так унижена всем этим - и разве смею я унизить её ещё больше, выставляя напоказ свой образ жизни? Я могу делать это на глазах сианских пустозвонов, потому что на их мнение и отношение мне решительно наплевать. Но показывать ей двусмысленность её положения, заставить её чувствовать его ещё острее и глубже... это было бы немножечко слишком жестоко, вам так не кажется, Уильям?
Он снова перешёл на привычное "вы" и не менее привычное "Уильям", но Уилл едва заметил это. Ему щипало глаза, и он отчаянно боялся, что в них вот-вот блеснёт предательская влага. А говорить Риверте, что-де ему в глаз залетела соринка, было бы совершенно бесполезно.
Так что он справился с собой и сказал - всё равно слишком хрипло:
- А то, что вы делаете со мной - это не жестоко?
- Жестоко, наверное, - легко согласился Риверте. - Но вы ведь, в отличие от Лусианы, со мной не по нужде, а по своей собственной воле. Кроме того, я всегда обращался с вами дурно, а вы терпели, и этим меня разбаловали. Я забрал себе в голову, что вы стерпите всё, что бы я ни вытворял по отношению к вам, и всё равно останетесь со мной. Ведь останетесь?
В последних словах прозвучала едва скрываемая тревога - а может, Уиллу слишком хотелось, чтобы она там звучала. Он опустил голову, пытаясь хоть как-то скрыть огонь, сжигающий его лицо, и дымку, заволокшую его глаза. Он вздрогнул, когда пальцы Риверте осторожно легли ему на подбородок и подняли его. Они были теперь на расстоянии ладони друг от друга - на расстоянии поцелуя. Надо отодвинуться от него, подумал Уилл. Я должен. Я мешаю ему, я не подхожу к его жизни, я ему не ровня...
Он не мог. Просто не мог. Он так долго ждал этого прикосновения и так по нему истосковался.
- И что теперь? - сипло спросил Уилл, помутневшим взглядом шаря по склонившемуся над ним лицу, такому любимому, такому родному лицу.
Пальцы, держащие его подбородок, задумчиво провели по его челюсти, скользнув оттуда вверх по щеке.
- Теперь, - проговорил Риверте, - я полагаю, мы предадимся очаровательному, пылкому и незабываемому разврату под этим чудесным деревом рядом с этой чудесной рекой. И пусть наши лошади нам завидуют.
И они сделали это.
И Уилл понял, что на самом деле даже вообразить не мог, до чего по нему скучал.
Он сам не помнил себя, когда со стоном откинулся на спину, на траву рядом со смятым плащом и разбросанными фруктами, и невольным, заученным жестом вскинул руки над головой, когда Риверте потянул его рубашку, стаскивая её ему через голову. Уилл тут же сцепил руки в замок у него на шее и поцеловал его - сам, так жадно, так нетерпеливо и почти зло, что поразил этим сам себя. Риверте вздохнул ему в губы, кажется, слегка удивлённо, как будто и сам не ждал от своего любовника такой страстной, жгучей обиды - и, кажется, хотел что-то сказать, но Уилл вцепился пальцами ему в волосы, натянув густые чёрные пряди с яростной силой, до боли, и заглушил так и не сказанные слова, протолкнув свой язык в приоткрытые губы Риверте. Нельзя было понять уже, кто из них кого целовал, кто из них кого притягивал к себе - их жажда, их голод, их тоска друг по другу была одинаковой, и осознание этого наполнило Уилла таким огромным чувством, что ему показалось, сейчас его грудь разорвётся в клочья. Он выпустил волосы Риверте и с силой провёл ладонями по его шее и плечам, стиснул его предплечья, заставляя их сцепиться у него на талии крепче, и неистово вжался промежностью ему в бедро, втискиваясь стремительно твердеющим естеством в тёплую твёрдую плоть.
- Возьми, - пробормотал Уилл, когда губы Риверте оставили его рот и стали спускаться ниже, по подбородку, по шее к ложбинке между ключицами. - Возьми меня... я не могу...
Он не мог больше ждать, не мог терпеть, настолько, что даже договорить у него не было сил. Его задний проход сжимался и разжимался, судорожно, инстинктивно, там всё горело в предвкушении твёрдой могучей плоти, которая заполнит его чувством безграничного, слепого восторга, ярче и красочнее которого он ничего не знал. Но Риверте не торопился - он будто не слышал сбивчивый шепот Уилла, будто не замечал его нетерпеливых, лихорадочных прикосновений. Он целовал его кожу, горячую, скользкую от пота, кое-где уже поколотую острыми стебельками травинок, он проводил большими мозолистыми ладонями по его бокам, гладя пальцами рёбра, выступившие под кожей, когда Уилл выгнулся, упираясь теменем в землю. Он застонал, когда рука Риверте скользнула ему под спину и провела вниз, забираясь под ткань штанов, пока другая быстро и умело ослабляла на нём пояс. Уилл нетерпеливо дёрнул ногами, торопясь избавиться от штанов - и подкинул бёдра, когда его напряжённый член оказался под ладонью Риверте, толкнулся, чуть не плача от невыносимого желания, и лихорадочно, как в бреду, нашарил его член, всё ещё скрытый за бархатной тканью.
- Пожалуйста, пожалуйста, - не слыша и не понимая, что говорит, всхлипывал Уилл; теперь он уже не требовал, он умолял, не замечая, что по лицу струятся слёзы, не чувствуя, как тёплые пальцы утирают их, не слыша мягкого голоса над собой, растворившегося в звенящем летнем воздухе, когда Риверте наконец развёл его ноги и дал ему то, чего Уилл хотел больше всего на свете.
Дал ему почувствовать, что он здесь, что он рядом.
- Ты ведь не уйдёшь? - спросил Риверте, двинувшись в него. Уилл вцепился руками ему в плечи и ткнулся лбом в его шею, хрипло дыша, насаживая себя на него так сильно, как только мог, чувствуя его в себе так глубоко, как никогда раньше - но он всё равно хотел глубже, ещё глубже, хотел, чтобы Риверте потерялся в нём и никогда не нашёл дороги назад.
- Не уйдёшь? - упрямо повторил Риверте, и Уилл нетерпеливо застонал, ударив его кулаком по спине, когда он медленно, мучительно медленно двинулся из него - а потом снова в него, так осторожно, что это сводило с ума.
- Скажи. Уильям, скажи это. Скажи, что никогда не уйдёшь.
Зачем это, боже, ну зачем тебе это сейчас, ты же и так знаешь, подумал Уилл, а вслух прохрипел:
- Трахните меня, сир, иначе я вас убью.
- Ты невозможен, - прошептал Риверте ему в волосы и взял его, глубоко, томительно, сладко, безумно, бесконечно хорошо, и Уилл кричал от муки и облегчения, пока тёплая ладонь вжимала его лицо в мокрую от пота мужскую шею.
Потом он лежал, задыхаясь, на своём плаще, откинув голову на вытянутую руку Риверте и чувствуя его предплечье под своим затылком, пока другая рука графа слегка поглаживала его забрызганный семенем живот. Уилл никак не мог отдышаться, он даже говорить не мог, да и не хотелось, и он просто лежал, глядя полуприкрытыми глазами на солнце, и думал, что это место всё-таки оказалось не как бы раем, а раем - без всяких "как бы".
- Я мало того, что бессердечная скотина, - сказал Риверте, не переставая поглаживать его живот, - так ещё и безмозглый осёл. Я совершенно забыл, что в двадцать три года мужской организм имеет несколько иные потребности, нежели в тридцать пять. Уильям, вы что, даже самоудовлетворением всё это время не занимались?
- Нет, - Уилл был так счастлив, что даже не смутился от этого бесцеремонного вопроса. - В Священных Руадах сказано, что это грех.
- Господи, вы совершенно прекрасны, - сказал Риверте и поцеловал его. Уилл жадно потянулся к нему, но тот уже отстранился и слегка отодвинулся, впрочем, вернувшись почти сразу и протягивая Уильяму что-то, чего тот помутившимся взглядом не мог разобрать. - Хотите яблоко?
И вот так они валялись на траве, на помятом уилловом плаще, рядом с лошадьми, и ели вместе одно яблоко на двоих. Правда, Уилл съел его почти целиком, дав Риверте откусить всего разок, потому что и впрямь утром уехал из замка не позавтракав и был теперь голоден, как волк.
- Я постараюсь быть чуть менее жестоким, - тихо сказал Риверте, когда Уилл с блаженным видом зашвырнул огрызок куда-то себе за голову.
Уилл фыркнул.
- Хотел бы я посмотреть, как это у вас получится.
- Ну так и посмотрите. Теперь это вопрос принципа. Уильям, вы...
- Не надо, - попросил Уилл. - Не говорите сейчас ничего, ладно? Здесь так хорошо.
- Да, - согласился Риверте. И, помолчав, добавил: - Знаете, а ведь это место чем-то похоже на окрестности Большого Дуба возле Даккара. Правда?
"Ты это только теперь заметил?" - подумал Уилл, но не сказал ничего, только потянулся и снова поцеловал его в губы.
С этого памятного утра под ясенем у реки жизнь почти что пошла на лад.
Они по-прежнему жили в Шалле, сира Лусиана по-прежнему оставалась женой Фернана Риверте, а Уилл - его незадачливым и не очень-то добросовестным хроникёром. Вот только теперь формальный статус, которым обладал Уилл, перестал мешать тому, какое положение он занимал на самом деле. Риверте теперь улыбался ему при встрече, как прежде, и, когда они сталкивались во дворе или на лестнице, всегда задерживался, чтобы приобнять его или взъерошить ему волосы; когда их никто не видел, он мог затолкать Уилла в нишу, вжать в стену и поцеловать, страстно, требовательно и торопливо, а потом оправить его воротник, пригладить ему волосы и как ни в чём ни бывало пойти по своим делам дальше. Уилл теперь завтракал, обедал и ужинал с четой Риверте за столом - хотя вот без этой привилегии он, пожалуй, обошёлся бы без труда, - но всю неловкость таких трапез искупало колено Риверте, многозначительно вжимавшееся в его бедро под столом, или его рука, мимоходом задевавшая локоть Уилла. Ну и, конечно же, были ночи - те же бурные, пролетавшие как одно мгновение ночи, лучше которых он не мог себе ничего представить. Порой Уиллу казалось, что Риверте смотрит на него в задумчивости, почти виновато, но он больше ничего не хотел и ничего не просил - ему довольно было знать, что он по-прежнему нужен здесь, нужен ему. А это значит, что на самом деле ничего не переменилось.
Внешне, впрочем, они поддерживали те же отстранённо-любезные отношения, что и весь прошлый месяц - хотя последняя собака во дворе знала о том, что они любовники. Была ли сира Лусиана осведомлена не хуже последней дворовой собаки? Уилл предпочитал не задумываться над этим. В её присутствии Риверте вёл себя с ним сдержанно - то есть сдержанно в своей обычной, ривертовской манере: подшучивал над ним, порой довольно ядовито, подначивал, высмеивал и язвил - но он и так делал это всегда, не важно, были ли они наедине или при свидетелях, и Уилл не обижался - он давно привык. А если Риверте позволял себе лишнее и, увлекшись зубоскальством, чуток хватал через край, Уилл мстил ему ночью, выматывая его так, что господину графу стоило большого труда скрыть своё полное физическое и моральное истощение. Однако в присутствии графини Риверте они не позволяли себе ничего сверх того, что считалось допустимым в том обществе, которое в общепринятом лексиконе звалось "приличным" - Риверте, впрочем, умел произносить это слово так, что оно казалось особенно утончённым оскорблением.
И если отношения между ними переменились снова - то сира Лусиана не переменилась совсем. Всё такая же сдержанная, любезная, холодная, немногословная и ошеломляюще красивая, она продолжала обживать Шалле и привносить в него странный, своеобразный, но всё же уютный дух. Пока что закончены были всего несколько комнат, но Уилл не мог не признать, что ему нравится, как она их обставила - отделка и меблировка были неброскими, но и не аскетичными, не вычурными и не излишне строгими, комнаты стали светлее и как будто даже больше, за счёт удаления всей лишней мебели - ничего лишнего сира Лусиана в своём доме не любила и не терпела. Слуги привыкли к её холодности, поняв наконец, что за ней не таилась ни надменность, ни жестокость, так часто свойственной особам её круга. Даже Гальяна, в первое время терпевший сиру Лусиану лишь из большой любви к своему хозяину, кажется, снизошёл до того, чтобы признать госпожу графиню "сносной партией для монсира". Она ему отвечала той же сомнительной любезностью, заявив как-то, что, узнав сира Гальяну поближе, она считает его теперь гораздо менее скользким, гадким и вертлявым субъектом, нежели в первые недели их знакомства. Риверте откровенно веселился, глядя на эту маленькую бескровную войну влияний, а когда Уилл выразил опасения, как бы война эта не зашла слишком далеко, сказал:
- Ерунда, это всем известное соревнование - старый управляющий против новой хозяйки дома. Верьте мне, ещё пара недель, и они совсем поладят.
И он был прав, они поладили: вскоре Уилл увидел, как они вместе довольно бурно обсуждают план по переустройству замкового сада.
Ну а что до самого Уилла, то к нему сира Лусиана была по-прежнему сдержанно благосклонна, заговаривая с ним редко и только в крайнем случае, и всегда с той прохладной любезностью, за которую на неё никак нельзя было нарекать, но которая не давала подойти к ней хоть на полшага ближе. Хотя не то чтобы Уиллу этого хотелось - был только один человек в Шалле и во всём мире, к которому он хотел быть как можно ближе. И он был. Так чего же ему ещё?
Как-то раз, в конце лета - прошёл почти месяц с тех пор, как Риверте вернул Уиллу свою благосклонность и своё тело - Уилл сидел в библиотеке, обложившись книгами. День был пасмурный, тяжёлые тучи нависли над долиной, обещая скорую грозу, и он решил сегодня отказаться от своей каждодневной поездки за крепостные стены. В последние дни довольно ощутимо похолодало, солнце показывалось нечасто, ветры стали резче и порывистее, и в некоторых помещениях замка стало так холодно, что пришлось разжигать камины. Но в библиотеке было по-прежнему сухо и тепло, к тому же это были негласные владения Уилла, и он всегда чувствовал себя здесь уютно и хорошо. Риверте ещё накануне уехал в одну из окрестных деревень, предупредив, что заночует там, потому что хотел провести основательную ревизию по итогам сбора урожая. Местные жители всё никак не переставали дивиться тому, какой активный интерес проявлял новый хозяин к их повседневной жизни - впрочем, нарекать на это они не могли, особенно после того, как он сразу же выделил им средства на построение новой дороги между деревнями и разные мелкие нужды.
Словом, Уилл предвкушал обычный, безмятежный и тихий день, когда дверь библиотеки скрипнула, впустив супругу его любовника.
Сира Лусиана была нечастой гостьей в библиотеке, что здесь, что в Сиане - у неё было множество других дел, но Уилл уже знал, что она начитанна и отлично разбирается во множестве разнообразных наук, что было редкостью для женщины её положения. Порой она всё же заходила, чтобы взять ту или иную книгу (в прошлый раз это было очень мудрёный трактат по садово-ландшафтной архитектуре), и Уилл всегда охотно помогал ей найти нужное. Этим их общение обычно и ограничивалось, не считая необременительных бесед за столом, и его это устраивало вполне.
Вот и на этот раз он с готовностью поднялся, готовясь спросить, чем может быть полезен сире Риверте, когда вдруг заметил, что она одета в короткое, по щиколотку, платье и крепкие сапожки для верховой езды, а на плечах у неё плотная шерстяная шаль.
- Сир Уильям, вы, вроде бы, хорошо знаете окрестности, не так ли? - спросила графиня, пристально глядя на него. Уилл в который раз подумал, до чего же странного цвета у неё глаза - красновато-карие, и он с лёгкостью мог бы представить лицо, на котором такие глаза смотрелись бы просто дико, но её они делали только краше.
Впрочем, сейчас она была, кажется, немного бледна, и как будто чем-то слегка встревожена.
- Да, знаю, - ответил Уилл, инстинктивно отставляя стул - он уже догадывался, о чём она попросит.
- В таком случае, вы, вероятно, сможете быть моим проводником.
- А далеко вы собрались ехать, ваша милость? Погода сегодня не самая благоприятная, того и гляди польёт...
- Это лишний повод выехать и вернуться поскорее.
"Пока нет моего супруга", - молча добавил её взгляд, и Уилл растерялся. Сира Лусиана не была открытой душой, но и особенной скрытности он за ней до сих пор не замечал. Да и если ей есть что скрывать, как может она звать Уилла себе в наперсники?
- Так куда вам нужно?
Ответ поразил его до глубины души.
- В ближайшую деревню. К какой-нибудь знахарке. Одна или две обязательно должны жить поблизости.
Уилл дал себе пару секунд, чтобы справиться с изумлением, и попытался возразить:
- Наверняка можно вызвать хорошего лекаря. До ближайшего города, правда, пара часов галопом, но самое позднее к вечеру...
- Я не могу ждать до вечера, Уильям, - сказала Лусиана, и её голос звучал очень странно. - К тому же я знаю, на что горазды городские лекари. Ни один из ни не стоит и ногтя на мизинце старухи-травницы, никогда никому не пускавшей кровь.
Что-то в её голосе, в том, как она куталась в шаль, будто мёрзла в этот непогожий, но не такой уж холодный день, а особенно - в выражении её лица убедило Уилла окончательно. Он кивнул, и сказал, чтобы она спускалась, а он сходит на конюшню и велит подать их лошадей.
Из замка они выехали молча. Уилл не знал, о чём говорить, а Лусиана ехала, погрузившись в раздумья, и как будто совсем его не замечала. Они в четверть часа доехали до ближайшей деревеньки - не той, которую поехал ревизировать Риверте - в которой, как Уилл слышал, жила самая известная в этих краях целительница, к ней сходились за советом и лекарствами со всей округи. Лусиана Риверте спешилась у порога покосившейся избы, стоявшей на окраине села, отдала Уиллу свою шаль и, попросив его подождать и заверив, что много времени на это не понадобится, вошла внутрь.
Она пробыла там час. Уилл неловко топтался, теребя шаль графини в руках и озираясь на крестьян, кланявшихся ему и с любопытством глазевших то на него, то на дверь дома, за которым исчезла госпожа, имени которой они не знали, но догадывались, кто она такая. В конце концов к Уиллу даже подошёл сын старосты, и сказал, что рад будет услужить, чем может, но Уилл только попросил его отвадить зевак и не слишком распространяться о происходящем. Он сам не знал, почему, но его беспокойство росло с каждой минутой, и он не сдержал облегчённый вздох, когда Лусиана вышла наконец из знахаркиной избы и подошла к лошадям.
- Уильям, - сказала она слабым, едва слышным голосом, - вы не могли бы достать нам какую-нибудь повозку или телегу? Я не уверена, что смогу сейчас ехать верхом.
Уилл тут же кинулся в дом старосты, где без труда получил просимое. Хозяин уверил, что господские лошади будут дожидаться их в целости, и предоставил повозку, в которую графиня Риверте села с такой грацией, будто это была карета с графской короной на дверце. Уилл заметил, как исказилось её лицо, когда она устраивалась на соломе, и в тревоге спросил, хорошо ли она себя чувствует. На что та ответила:
- Всё в порядке, Уильям, теперь всё хорошо. Давайте просто вернемся в замок скорее.
Уилл послушно вскочил на козлы, взмахнул хлыстом и погнал лошадей по дороге через поля - не слишком резво, чтобы не утомлять графиню. Тучи пороняли немного тяжёлые капли, забарабанившие было по днищу повозки, но потом передумали, позволил Уиллу с графиней без приключений добраться до замка.
Лусиана уговорила Уилла остановиться в паре сотен ярдов перед воротами, чтобы избежать лишних расспросов, и остаток пути прошла пешком, опираясь на его локоть. Всё это время ни один из них не сказал ни слова. Уилл провёл её до самой спальни, ещё раз спросил, точно ли она не чувствует себя дурно и не нужно ли послать в город за врачом. И удивился - хотя думал, что в этот день ничто уже не может удивить его сильнее - когда она вдруг сказала:
- Уильям, вы не могли бы войти и посидеть со мной немного?
В другой день и при других обстоятельствах он бы нашёл повод, чтобы отказаться. Но не сейчас, когда она стояла перед ним с поникшими плечами, укутанными шерстяной шалью, опираясь на его локоть.
И он вошёл в её спальню, в ту спальню, куда не входил ни разу.
Лусиана сразу же подошла к креслу и села в него с беззвучным, но очень долгим вздохом. На столике у кровати стоя недопитый бокал вина, и Уилл, повинуясь интуиции, взял его и молча предложил графине. Та взяла, поблагодарив его усталым кивком, и выпила до дна, не отрываясь. Уилл поставил бокал обратно на столик, чувствуя, как смутная тревога нарастает в нём всё сильнее, бросил случайный, немного стыдливый взгляд на смятую с ночи кровать - и застыл.
На простыне были пятна крови.
- Не беспокойтесь, - вскинув голову, быстро сказала Лусиана, когда он отпрянул и резко повернулся к ней. - Теперь всё в порядке, клянусь, со мной всё хорошо. Я была права, послушавшись сердца - та старая женщина в деревне оказалась искусницей. Не знаю, что могло бы случиться, жди я лекаря до ночи...
- Сударыня, вы больны? - прошептал Уилл.
И впервые в жизни услышал, как Лусиана Далнэ-Риверте смеётся. Это был странный смех, резкий, жёсткий... но его нельзя было назвать неприятным.
- Нет, монсир, я не больна. Если только беременность не считать болезнью.
Уилл заморгал, тупо глядя на неё. Она сказала... она сейчас сказала именно то, что он услышал?.. А впрочем, почему бы и нет? Уилл знал, что Риверте ходит к ней в спальню - в эту самую спальню... где берёт её на этой самой постели, возле которой стоит сейчас Уилл, глядя на мятые белые простыни и алые пятна...
- Но это же.. так... не должно быть, - неловко и не очень уверенно проговорил он, стыдливо кивая на постель. Лусиана порозовела - ей как будто только теперь пришла в голову мысль, что показывать всё это постореннему, да и вообще мужчине, было довольно неприлично. Но ей, как и Уиллу, вряд ли было особое дело до приличий, тем более теперь.
- Не должно. Но у меня так бывает. Я рожала четыре раза, Уильям, хотя в живых сейчас осталось лишь одно моё дитя, и каждый раз было одно и то же. Хорошая повитуха, если обратиться к ней вовремя, сможет поправить дело. Мне теперь просто нужно побольше отдыхать, и всё будет в порядке.
- Почему вы не попросили меня привезти её к вам? - горячо спросил Уилл. - Зачем поехали сами, в таком-то состоянии? Вам ведь могло стать хуже!
Она посмотрела на него с удивлением, как будто эта мысль вовсе не приходила ей в голову. Потом моргнула.
- Не знаю. Наверное, я не хотела, чтобы в замке стало известно о моём... недомогании. А так всё сходится на то, что мы с вами просто немного прогулялись за стеной.
- Вы не хотите, чтобы сир Риверте об этом знал?
- Какая разница, чего я хочу. Вы ведь всё равно ему расскажете.
- Нет, если вы попросите об этом.
Она внимательно посмотрела на него, слегка прищурив глаза и сжав руками подлокотники кресла. Потом отчеканила с прежней своей льдистой сдержанностью:
- Отчего вы думаете, что я стану что-либо у вас просить?
- Потому что вы уже просили, - мягко сказал Уилл, не желая, чтобы это прозвучало как упрёк или вызов.
Лусиана закусила губу. Потом слегка нахмурилась, будто он поймал её в ловушку, и между её тонкими чёрными бровями пролегла едва заметная складка.
- Я была в безвыходном положении, сир. Счёт шёл на часы. Я не знала, кого ещё попросить, и...- Она вдруг замолчала - и улыбнулась, насмешливо и довольно горько. Подняла на Уилла глаза, и он вдруг понял, что она впервые смотрит на него так открыто, не пряча взгляд и не отгораживаясь от него холодной любезностью. - Это забавно, сир Уильям. Я не думала прежде, но... это и в самом деле забавно.
- Что вас забавляет, сударыня?
- Что вы - как он, даже в этом, - ответила она очень просто и в то же время совершенно непонятно.
Но о ком она говорит, Уилл понял, и внутренне вздрогнул, почувствовав, что сейчас они ступают на тонкий, очень тонкий лёд. Ему следовало извиниться, спросить, не может ли он быть полезен чем-то ещё и уйти. Но вместо этого он сказал:
- Вы с сиром Риверте были знакомы раньше? До... до вашей помолвки?
Он не думал на самом деле, что она ответит - его случайная и немного неловкая помощь ещё не делал его достойным её откровенности. Но она ответила неожиданно легко, будто только и ждала вопроса:
- Знакомы - слишком сильное слово. Мы встречались несколько раз, мой тогдашний муж, граф Далнэ, представил нас друг другу. Сир Риверте в первый же вечер попытался затянуть меня на своё ложе, - она изогнула губы в кривой улыбке, когда у Уилла отвисла челюсть. - Фигурально выражаясь, монсир, не бойтесь. Он всего лишь был очень обаятелен, я бы сказал, чрезмерно обаятелен, и недвусмысленно дал понять, что считает меня достойным своей постели.
- Но вы не считали его достойным вашей, - закончил Уилл. Он сам поразился тому, как неожиданно развеселило его это открытие. Надо же, в мире существует создание, способное устоять против чар графа Риверте! Вот почему он...
Улыбка Уилла померкла.
- Я была замужем, - словно не заметив его внезапной мрачности, пожала плечами Лусиана. - И мужу я была верна. Не думайте, что я считала графа Риверте непривлекательным - он привлекателен, и весьма. Но я не из тех, кто ложится в постель со всяким, с которым хочет... если вы понимаете, о чём я говорю.
И вновь, как тогда в Сиане - любая другая на её месте вложила бы в эти слова вдоволь и намёка, и яда, но Лусиана Далнэ-Риверте имела в виду только то, что сказала. Уилл сглотнул. А она улыбнулась, мутной, туманной улыбкой, словно вспоминая что-то, что было в равной степени досадным и приятным.
- Он сказал тогда, что глубоко уважает моё целомудрие. Зная его, вы можете представить, как оскорбительно это прозвучало.
- Вы задели его.
- Не думаю. Скорее, удивила. Он потом ещё раз повторил попытку, и ответ был тем же, потому что и обстоятельства были те же. И тогда он сказал, что если женится когда-нибудь, то только на мне. Мы посмеялись над этим оба, потому что я была замужем, а он любил повторять, что скорее даст себя оскопить, чем женить.
- Что же произошло? - не выдержав, спросил Уилл. Он смотрел на Лусиану Риверте заворожённо, а Лусиана Риверте, откинувшись в кресле, готова была, казалось, ответить на любой вопрос, даже тот, который он вовсе не хотел задавать.
- Что произошло? Да вы ведь и сами знаете. Император, должно быть, прознал о нашем давнем знакомстве. И решил, что наш переборчивый господин граф перестанет сопротивляться, если ему предложить меня. Я написала сиру Риверте и спросила, понимает ли он, что я не хочу за него, я вообще не хочу больше замуж, что я иду на это лишь ради спасения моей дочери, и сознаёт ли он, что браком это будет только по названию и, возможно, по праву на детей, которые у нас родятся... На что он ответил, что знает всё это, и это вполне его устраивает, поскольку у него есть любовник по имени Уильям Норан, с которым он вовсе не намеревается разлучаться из-за меня.
У Уилла пересохло во рту. Он даже не смог отвести взгляд, когда Лусиана Риверте вскинула на него глаза - и опять улыбнулась, едва заметно и почти лукаво. За эти четверть часа он видел её улыбку чаще, чем за предыдущие два месяца.
- А что, вы думали, я не знала о вас, когда ехала сюда? Я знала, Уильям. И на что иду, знала тоже. Я была уверена, что, явившись в его дом, обречена буду провести остаток жизни рядом с двумя моими врагами, двумя людьми, которые ненавидят меня за то, что я, пусть против воли, встала между ними. Я не знала о вас ничего, и мне не у кого было навести справки, потому что среди моих друзей не значатся светские сплетники. Но я представляла себе вас ловким, предприимчивым, наглым и красивым юношей, потому что, насколько я знала сира Риверте, именно такой мог бы ему понравиться... Похоже, совсем я не знала сира Риверте. Впрочем, хотя бы одно угадала верно - вы и правда очень хороши собой.
- Сударыня, - прохрипел Уилл, отчаянно борясь с желанием зажать ладонями предательски пылающие уши.
Взгляд Лусианы Риверте, брошенный на него, был почти нежным.
- Увидев вас, я сперва решила, что была во всём права. И так же скоро поняла, что если у сира Риверте и был ко мне когда-то любовный интерес, те времена давно минули, и теперь его трогает только одно создание, и то - отнюдь не женского полу. Я ждала, что он немедленно продемонстрирует мне это, укажет мне моё место в своём доме, а вы ему в этом поможете... Я была уверена, что найду себе недругов, в вашем лице и в его. Я дурно думала о вас обоих. Уильям, вы простите меня?
Уилл молчал. Он не знал, что сказать. Он не мог поверить своим ушам, не мог понять, как могла эта холодная, замкнутая и неприступная женщина говорить ему это всё... и говорить, он не сомневался, искренне.
Вдруг он вспомнил кое-что - и слегка вздрогнул.
- Да? Скажите, что вам хочется, - мягко подбодрила его она, и этим до того напомнила ему Риверте, что Уилл выпалил:
- В тот вечер в Сиане, когда вы пригласили меня впервые на ужин, вы пришли за книгой о ядах. Я подумал...
Её улыбка стала шире, в глазах вдруг зажглись озорные искры. Уилл в потрясении смотрел на неё, не веря своим глазам, до того преобразилось это всегда такое невозмутимое лицо - и, он поверить не мог, как будто стало ещё красивее.
- Ах, Уилл, да я ведь провоцировала вас! Я нарочно хотела, чтоб вы подумали, будто я замышляю против вас дурное - хотела поглядеть, что вы станете делать. Ну и, говоря откровенно, решила запастись знаниями о некоторых противоядиях - заодно и... на всякий случай.
Уилл смотрел на неё, моргая, несколько мгновений. Потом суть её слов наконец дошла до него.
- В-вы, - пролепетал он, - вы думали, что я могу отравить вас?!
- Почему бы и нет, - бесстрастно отозвалась та. - Я знаю множество молодых людей, которые на вашем месте этим бы не погнушались. Говорю же, Уильям, я думала о вас дурно. Простите меня и будем друзьями?
Она протягивала ему руку, как в тот первый вечер, ребром ладони вверх. Рука у неё была тонкой, бледной, но тёплой и сильной, когда Уилл взял её, по-м|ужски, в свою ладонь и пожал, так, словно она была равным ему мужчиной, знакомство с которым делало ему честь. Её пальцы сжались вокруг его руки на мгновение, потом отпустили.
- Теперь, я надеюсь, вы не думаете, что я хочу вам зла, - сказал Уилл. Ему было неприятно, что у неё вообще возникала такая мысль.
Лусиана покачала головой.
- Я на самом деле давно так не думаю, Уилл, иначе не пришла бы сегодня к вам. Хотя меня, возможно, вёл инстинкт... Сир Риверте оказал мне услугу, женившись на мне, хоть и знал, что я его не хочу. Без этого брака я не смогла бы умолить императора пощадить мою дочь.
- Его величество бывает порой довольно... суров, - мрачно сказал Уилл.
Лусиана слегка скривилась.
- Суров? Вы слишком к нему добры. Он вздорен, эгоистичен, себялюбив и пальцем не шевельнёт, чтобы сделать то, в чём не видит выгоды для себя. Впрочем, он к тому же велик, а великим людям прощается и не такое.
Да. Это была правда. Уилл это хорошо знал, потому только кивнул в ответ.
Они провели какое-то время в молчании. Уилл всё ещё чувствовал в своей руке тепло ладони графини Риверте. И вдруг услышал шум за окном - надо же, дождь уже лил вовсю, а он и не заметил, увлечённый этим удивительным разговором.
- Знаете, - сказал вдруг Лусиана, - я рада, что он к вам вернулся. Я ценю то, что вы оба делали из-за меня, то, как пытались не ранить моё самолюбие. Но оно не стоит того. Я, разумеется, тщеславна, и характер у меня не из лучших, но мне не нужны жертвы, от которых никому на самом деле нет никакого проку. А он был прав, - без перехода добавила она, засмеявшись снова и глядя на Уилла снизу вверх. - Вы действительно очень мило краснеете.
- В-вы... - Ну вот, он опять начал заикаться! Да когда ж это кончится, или ему до седины не избавиться от этой детской привычки?! - Так в-вы знали, что мы... что я и...
- Что он перестал уделять вам внимание с моим приездом? Знала. Это, поверьте, было заметно - больше по вам, чем по нему. Я видела, как вы страдаете, и оттого ещё подозрительнее к вам относилась - я думала, вы станете мне мстить. А вы вместо этого попытались уклониться от поездки в Шалле, а приехав сюда, стали убегать из замка, чтобы не смущать лишний раз нас всех. Сир Риверте тоже нелегко переживал ваше отдаление, но по нему это почти не было видно. Он очень хорошо владеет собою, я ему немного в этом завидую.
- Я так и знал, что на мне всё написано, - краснея, сказал Уилл. - Всегда так было.
- Но это же замечательно, Уилл. Вы искренни, и ещё вы чисты душой - это так удивительно и так редко в наши дни, что я ничуть не удивляюсь, отчего сир Риверте вас полюбил.
Уилл вздрогнул. Неистово помотал головой
- Я не... не думаю, что... это подходящее слово.
- Называйте как хотите, - равнодушно согласилась Лусиана. - Это не играет особой роли. Я знаю только, что вы нужны ему, а он нужен вам.
- Я не... - Уилл сглотнул, потом прочистил горло и слабо покачал головой, вспоминая Сиану и прищуренный взгляд короля Рикардо, пригвоздивший его к спинке кресла в полутёмной гостиной. - Я не знаю, насколько... ему нужен. Видите ли, ещё до вашего появления у нас с ним... - Боже, как же трудно было говорить об этом вслух. И говорить, и думать.
- Хотите сказать, что он к вам слегка охладел? - мягко подсказала Лусиана, и Уилл кивнул, чувствуя одновременно благодарность к ней за то, что избавила его от необходимости сказать это самому, и страх оттого, что мысль эта могла быть правдой. - Это естественно, Уилл. Вы с ним вместе очень давно, и могу спорить, никто никогда не был с ним рядом так долго. В отношениях, подобным вашим, бывают взлёты, бывают затишья. Это не значит, что он не нуждается в вас. И, господь свидетель, я не стану между вами становиться. Поэтому-то я и попросила его, когда поняла, как всё обстоит на самом деле, чтобы он перестал мучить себя и вас ради моего сомнительного покоя.
- Попросили?! Вы... его...
- Да, а он вам не сказал? - в её лице мелькнула растерянность, а потом - досада. - Ох. Прошу, не говорите ему, что я проболталась. Да, я говорила с ним, примерно через две недели после нашего приезда в Шалле. Между прочим, благодаря вам. Отчего-то, Уильям, вы - единственное, о чём мы с сиром Риверте можем говорить легко и напрямоту. Хотя он и не любит вообще говорить о вас, он знает, что это делает его уязвимым... Я сказала ему, что нет никакого смысла лишать вас и дальше его благосклонности. Мы очень хорошо поговорили тогда, он был рад и признателен мне, сразу взял коня и поехал к вам, вы тогда отдыхали у реки... я вас видела со стены, - смущённо добавила она и вдруг зарделась, да так, что застрявший у Уилла в горле вопрос, насколько много она видела, раздулся вдруг до такой степени, что Уилл не мог дышать.
Они оба поспешно отвели взгляды и смотрели какое-то время в разные углы комнаты, восстанавливая самообладание.
- Я сказала уже, что рада за вас, - заговорила Лусиана вновь. - И это так. Сир Риверте - хороший человек, хотя и не без странностей, но кто из нас их лишён? Я была бы рада видеть его счастливым. Вскоре сюда приедет моя дочь, а когда я рожу, вероятно, сир Риверте позволит мне воспитывать ребёнка лет до шести, после чего отдаст на обучение. И, зная его теперь лучше, чем прежде, я верю, что он позволит мне видеть моё дитя достаточно часто, чтобы я не чувствовала себя несчастливой. Это его часть сделки, и я верю, что он будет честен, как был до сих пор.
Сделка. Опять это слово - правдивое, но какое-то чересчур уж холодное, жёсткое, безжалостное. А у меня с ним, подумал Уилл, тоже какая-то сделка, о которой я ничего не знаю? Я даю ему своё тело и свою беззаветную преданность, а взамен он приходит ко мне снова и снова, не оставляет меня, не меняет меня ни на кого - даже на женщину, которая когда-то отвергла его и которую он мог теперь получить целиком, но не захотел? И если думать об этом как о сделке - правильно, если вся наша жизнь состоит из сделок с другими и с собственной совестью, то отчего же так тяжело думать об этом сейчас?..
Лусиана тихо вздохнула, и Уилл очнулся от задумчивости, успев заметить, как она неловко пошевелилась в кресле.
- Вам нужно лечь. У вас был трудный день. Вы уверены, что всё в порядке?
- Да. Теперь совершенно уверена. Не говорите ему, - снова попросила она. - Ни об этой поездке... ни о ребёнке. Я скажу сама.
- Конечно. Как пожелаете.
- Вы не могли бы позвать горничную? Наверное, мне все-таки стоит лечь.
- Да, разумеется, - охотно согласился Уилл.
Но прежде, чем он шагнул к двери, Лусиана тронула его за рукав.
- Спасибо вам, - сказала она тихо, и Уилл ответил:
- И вам, графиня.
Он ушёл, озираясь в поисках служанки и услышав, как графиня Риверте снова тихо вздохнула прежде, чем за Уиллом закрылась дверь.
Новость о скором пополнении своего молодого семейства сир Риверте встретил с восторгом, в котором было больше облегчения, нежели гордости. В нежном поцелуе, который он запечатлел тем вечером на гладком лбу своей супруги, чувствовалась скорее благодарность, чем страсть, и Уилл, немного переживавший из-за всего произошедшего, беззвучно вздохнул. Риверте выглядел очень довольным, и даже приказал откупорить по такому случаю вино пятидесятилетней выдержки, нашедшееся в погребах Шалле. Сире Лусиане он, впрочем, пить запретил, но Уилл охотно составил ему компанию.
- Выпьем, друзья, за моего наследника. А теперь ещё раз. А теперь, - сказал Риверте, наполняя бокал Уилла в третий раз, - выпьем за свободу, за вашу, Лусиана, и за мою, а вы, Уильям, поблагодарите вашего господа от моего имени. Сам я, говоря по правде, слегка робею к нему обращаться, мы с ним не очень ладим.
Уилл сперва не понял, о какой свободе он говорит, а потом до него наконец дошло. Ну конечно - вот почему король настаивал, чтобы Риверте и Лусиана провели лето в Шалле, не позволяя Риверте отлучаться от неё, а ей - видеться со своей дочерью. Он приказал им немедленно озаботиться произведением потомства. И они подчинились, к счастью, довольно быстро достигнув требуемого результата.
- Какое облегчение, - вдохнул Риверте, с наслаждением откидываясь на спинку кресла и глядя на свою жену с искренней нежностью. - Мой династический долг наконец уплачен, и теперь я опять могу заняться собственными делами. Душа моя, - это сире Лусиане, и ещё вчера Уилла слегка раздосадовало бы такое обращение. Но сейчас он не без скрытого удовольствия увидел, как Лусиана поднимает глаза от тарелки и смотрит на Риверте с едва уловимой улыбкой, без сомнения, сознавая как иронию его обращения, так и беззлобность этой иронии. - Душа моя, вы, вероятно, сможете теперь увидеть вашу Мадлену - что бы вы предпочли, поехать за ней сами, или пусть приезжает прямо сюда к нам?
- Я предпочла бы поехать за ней сама, монсир.
- И почему я не ждал другого ответа?
- Возможно, потому, что я не видела её более семи лет, - серьёзно сказала Лусиана, и Уилл невольно сморщился, вновь искренне ей посочувствовав.
- Вам не стоит путешествовать в вашем положении.
- Сир, - Лусиана взглянула на него без улыбки на губах, но Уилл теперь научился распознавать намёк на улыбку в морщинках, едва заметно складывающихся в уголках её глаз, - смею верить, память ваша не столь коротка, чтоб вы забыли, что я предпринимала и более опасные путешествия ещё и не в таком положении.
В ответ на эти довольно загадочные для Уилла слова Риверте хмыкнул.
- Да уж, как такое забыть. Ну хорошо. Я завтра же напишу Рикардо, порадую его новостью. Он, бедняга, ждал этого события больше нас с вами. Полагаю, в ответном письме он не сможет не преподнести и вам, и мне подарки, которых мы ждём так долго.
- Вы это называете подарками, сир? Я это называю расчетом по заключённому соглашению.
- Как хотите, так и называете, менее приятным оно не делается, не так ли? - сказал Риверте и подмигнул Уиллу. Он был в превосходном настроении, а это означало, что ночь сегодня будет особенно бурной, и Уилл невольно сжал под столом колени. Лусиана бросила на него взгляд, потом отвела глаза, пряча улыбку. Странно, почему раньше он не замечал, как часто она улыбается? Вот так, полунамёком, одними глазами, так что если не ждать этой улыбки и не искать её - ни за что не заметишь...
Всё было хорошо; всё было просто прекрасно. Король вот-вот отправит Риверте в Аленсию, и Уилл, разумеется, поедет с ним. Несмотря на то, что отношения между ними тремя окончательно прояснились, Уилла всё же немного смущало присутствие рядом сиры Риверте; когда он окажется на расстоянии от неё, ему станет легче и спокойнее. Они поплывут через море на военном корабле, а потом будут штурмовать аленсийские порты, и будет война, а Уилл хотя и не любил войну, но вид Риверте в полном боевом доспехе, взлохмаченного, с лицом, потемневшим от копоти и жара битвы, неизменно вызывал у Уилла жаркое и крепкое возбуждение. Однажды, во время руванской кампании, они сделали это на пушечном орудии, том самом, которое вошло в обиход военных сражений с лёгкой руки Риверте и до сих пор оставалось главным преимуществом вальенской армии перед противником. На корабле они этого не делали ещё ни разу. Уилл с любопытством думал, каково это будет при умеренной качке. А при сильной? Его снедал исследовательский интерес.
Аленсийская кампания вот уже два года была розовой мечтой, непроходящим капризом и навязчивой идеей графа Риверте. Когда Руван был наконец покорён, Вальенская Империя провозглашена и попытки мятежей по всей её территории подавлены, на континенте воцарился мир - впервые за те четырнадцать лет, что прошли с дня назначения Фернана Риверте главнокомандующим вальенской армии. Все государства, граничащие с Вальеной, либо превратились в её провинции, либо дали её королю вассальную присягу и обязались на бессрочную выплату ежегодной дани - которая использовалась, в свою очередь, для снаряжения ещё большей армии и захвата ещё больших территорий. Но два года назад, покорив Руван, Фернан Риверте и Рикардо Великий дошли до моря. Идти дальше было нельзя, во всяком случае - пока, так как Вальена, не имевшая собственных внутренних вод, не обладала достаточно сильным флотом для ведения военных действия на воде. Аленсия была небольшим островным княжеством, отделённым от Рувана и прочих континентальных государств широким проливом и многими милями морского пути. Эти мили, а также неприступные скалистые берега, оберегали её от вторжения надёжнее крепостных стен. Рикардо едва бросил взгляд на вытянутое зелёное пятнышко посреди карты, обозначавшей границы его империи - и тут же отвёл глаза, в буквальном и переносном смысле. Он был монархом столь же осмотрительным, сколь и сильным; отнюдь не чураясь военной агрессии, он, тем не менее, знал, что это не универсальное средство, и был готов при случае заменить его интригами и дипломатией. Аленсией, по тамошней традиции, правила женщина - престарелая княгиня Олана, женщина хитрая, властная и самоуверенная, однако, по мнению короля Рикардо, достаточно здравомыслящая, чтобы сознавать могущество своего опасного соседа. Пока что между Вальеной и Аленсией сохранялись торговые отношения - Аленсия сильно зависела от поставок вальенского зерна - однако о вассалитете, не говоря уж о присоединении княжества, и речи идти не могло. Именно потому Фернан Риверте и забрал себе в голову, что следующей страной, сменившей цвет на карте с зелёного на красный, станет именно княжество Аленсийское. С учётом геополитических обстоятельств это было практически неразрешимой задачей даже для него; именно поэтому он не мог за неё не взяться.
Но беда в том, что король - теперь уже император - Рикардо новой войны не хотел. Он считал, что народу, солдатам и казне пора отдохнуть. Риверте любезно с этим согласился и спросил, хватит ли народу и казне двух недель; с солдатами он обещал как-нибудь договориться сам. Рикардо Четвёртый был политиком; Фернан Риверте был завоевателем. Благодаря этому отличию они так хорошо дополняли друг друга и так жестоко ссорились время от времени. В давние времена, столкнувшись с очередным приступом ослиного упрямства у своего главнокомандующего, король остужал его пыл, упрятав на месяц-другой в тюрьму, или в крайнем случае отправив в ссылку. Он, без сомнения, поступил бы с ним так и теперь, если бы Вальена не стала империей большей частью благодаря именно этому упрямству и одержимой настойчивости Риверте. Он создал эту империю, он был народным героем - народных героев в тюрьмы не сажают.
Народных героев женят и ссылают в очаровательные пасторальные замки.
Уилл был в курсе всей этой непростой ситуации почти с самого начала. Риверте любил оттачивать на нём свои мысли, как он это называл - то есть поднимать посреди ночи с постели, сажать за стол, сонного и зевающего, расстилать перед ним карту с миллионом совершено непонятных пометок и кидаться в бурные рассуждения о стратегических и тактических планах. Уилл мало смыслил в этом, но старался слушать очень внимательно, зная, что Риверте его мнение вовсе не нужно - ему нужен слушатель, нужна публика, потому что на публике он всегда входил в раж и начинал производить новые идеи с какой-то просто пугающей скоростью и напором. В конце концов он резко выпрямлялся, восклицал: "Чёрт побери, ну конечно! Конницу нужно пускать по левому флангу - как мне это раньше не пришло в голову?! Уильям, вы просто гений!" Уилл, ни слова не проронявший всё это время, скромно молчал, беззвучно вздыхая от облегчения, когда удовлетворённый Риверте милостиво отпускал его обратно в постель, досыпать. Иногда он, впрочем, желал немедленно отпраздновать приход удачной идеи соитием. Уилл не возражал. Ему нравилось это. Он любил это. И ни разу не пожалел, что выбрал всё это для себя.
И вот, два года назад он стал обращать внимание, что план нападения на Аленсию вытеснил все прочие проекты Риверте. Его кабинет теперь вечно был завален морскими картами и атласами водных путей; он то и дело просил Уильяма сбегать в библиотеку и принести труд того или иного выдающегося навигатора или трактат по истории военно-морского дела. Тогда это было скорее досужей попыткой развеять скуку, потому что в Вальене настал мир, и Риверте изнывал от безделья. Раньше Уилл не раз слышал от него, что Аленсия - крепкий орешек, но теперь он явно вознамерился этот крепкий орешек разгрызть, даже если это будет стоить ему пары сломанных зубов. Флот у Аленсии был очень сильный, их порты из-за многолетней вражды с другими островными державами были прекрасно защищены с моря. Король Рикардо полагал, что получит Аленсию в ближайшие пять-восемь лет путём угроз, торговых интриг или династического брака; Риверте же утверждал, что его водят за нос, и что если и брать Аленсию в оборот, то сейчас, когда они не ждут нападения. Казалось, это не мог быть тот самый человек, который намеренно предотвратил кровопролитие при захвате Хиллэса, выйдя в бой один на один с лучшим воином врага. С другой стороны, битва есть битва, даже если вместо крови тысяч прольётся кровь лишь одного. Но чьей-то крови пролиться надо. Фернан Риверте не умел, не хотел и не мог жить по-другому.
В конце концов он разработал простой и, как казалось Уиллу, вполне изящный план. Согласно ему, всё, что требовалось Вальене - это захват одного-единственного небольшого порта. Главное, утверждал Риверте, перебраться через пролив, а потом ударными темпами перебросить в Аленсию сухопутные войска. Если не можешь выиграть, играя по правилам противника - навяжи ему свои: так Фернан Риверте покорил Хиллэс, так он покорил Руван, так он покорил Уилла Норана. Фернан Риверте знал, что делает. Доскольнально изучив положение, он сам первый отказался от идеи вести войну на море. Он лишь решил, что надо заставить врага вести её на суше. В этом случае Аленсия была обречена на поражение так же, как была обречена проиграть Вальена в случае ведения войны с моря.
Разработкой этого плана Риверте развлекался всё лето, вопреки тому, что король заведомо был не согласен с любыми проектами нападения на Аленсию. Получив, однако, право и дальше строить этот проект в качестве уплаты за женитьбу, Риверте набросился на дело с утроенным энтузиазмом. В конце концов он допроектировался до плана, в котором ему нужен был всего один маневренный корабль, оснащённый пушками и солидным запасом пороха - того самого взрывчатого вещества, который Риверте не без успеха испытал на руванских войсках во время осады замка Даккар шесть лет назад. Каким образом Риверте раздобыл секрет этого вещества, кто именно и где создавал для него порох - это была важнейшая и, вероятно, наиболее засекреченная военная тайна Вальены.
Теперь дело оставалось за малым - Риверте ждал лишь письменного подтверждения от короля, чтобы вернуться в Сиану, а оттуда отправиться в Руван и начать подготовку к экспансии. В преддверии этого он целыми днями пребывал в превосходном настроении, и это были лучшие дни для Уилла с тех пор, как они покинули замок Галдар и отправились в столицу по вызову императора; несмотря даже на то, что Риверте регулярно поддразнивал его насчёт морской болезни и советовал пока что тренироваться, плавая на плоту по бассейну в купальной комнате.
В день, когда Риверте получил долгожданный ответ от короля, Уилл почти буквально собирался последовать этому совету. В нескольких милях от Шалле река переходила в озеро, довольно тинистое и мутное, так что плавать в нём было не очень приятно, а вот по нему - можно было попробовать. Уилл подумывал одолжить у одного из местных рыбаков лодку и сплавать на неё до озера по реке. Он сомневался, что Риверте к нему присоединится - в последние дни он готовился к отъезду и всё время был страшно занят - но спросить всё-таки стоило. Утром, через час после завтрака, Уилл поднялся в кабинет, где было больше всего шансов застать Риверте, и, увидев, что дверь приоткрыта, без стука вошёл внутрь.
Ответа из Сианы ждали со дня на день, и, едва переступив порог, Уилл понял, что ответ пришёл. И ещё он понял, что никуда сегодня не поедет.
И ещё - что всё хорошее, что было у них в Шалле, закончилось.
- Сир, - чуть дрогнувшим голосом спросил Уилл, глядя в широкую спину, загораживающую окно. Она была чудовищно напряжена, так, что лопатки выступили под плотной тканью жилета. Риверте стоял у окна, широко расставив ноги, держа в правой руке лист бумаги, с которого на пурпурном шнуре свисала королевская печать. Он не двигался. Он стоял очень твёрдо, как будто врастя ногами в пол, но Уилл внезапно испытал почти неодолимое желание подскочить к нему и подхватить его, подержать, потому что чудовищная прямота оцепеневшего тела Риверте была прямотой срубленного дерева, держащегося на пне несколько мгновений перед тем, как рухнуть в траву.
- Сир, - Уилл шагнул вперёд.
И в следующее мгновение жуткая неподвижная тишина лопнула. Риверте круто обернулся, роняя смятую бумагу с королевской печатью, схватил обеими руками глобус, стоящий возле окна, и швырнул его на пол. Раздался оглушительный звон, осколки раскрашенного фарфора брызнули во все стороны. Один из них, самый крупный, долетел до того места, где замер Уилл, и больно ударил его по ноге. Риверте остановился, задыхаясь, и вскинул на Уилла глаза. Они были совершенно чёрными из-за чудовищно расширившегося зрачка, и Уилла от этого взгляда мороз продрал по коже. Он знал, что эта ярость, это слепое, чёрное бешенство направлено не на него, но от этого ему не делалось легче. Он ещё никогда не видел Риверте в таком гневе.
- Он посылает меня в Асмай, - хрипло сказал Риверте, глядя Уиллу в лицо. - Этот ублюдок посылает меня в Асмай, говорит, там назревает бунт, и я должен ехать немедленно. И ни слова о моём последнем письме. Ни одного проклятого слова, как будто вообще его не получал. - Он на мгновенье умолк, а потом разразился таким длинным и страшным сквернословием в адрес своего монарха и сюзерена, что Уилл, впитавший с молоком матери почтение к стоящим выше, невольно вздрогнул от такого кощунства.
Когда поток площадной брани иссяк, Риверте снова замолчал и обвёл взглядом кабинет, словно видел его впервые. Отвернулся к окну, всмотрелся туда, так, словно пытался разглядеть там нечто, много месяцев ускользавшее от его взгляда.
- Уильям, земля Вальены ещё не носила человека глупее меня, - не отрывая взгляда от окна, сказал Риверте. Его руки были стиснуты в кулаки, костяшки пальцев побелели и чуть заметно подрагивали. - Он с самого начала пудрил мне мозги. Он не собирался... не собирался отдавать мне Аленсию. Он надеялся, что я отвлекусь, разгребая грызню между вами и моей новоиспечённой жёнушкой. Думал, я буду так занят, пытаясь не дать вам с ней друг друга удушить, что на время забуду... - Его лицо исказилось гримасой, которую при иных обстоятельствах можно было бы назвать усмешкой. Но сейчас она скорее походила на оскал. - Проклятье. Он опять меня обхитрил. Проклятье. Проклятье, Уильям.
Его голос теперь звучал растерянно, почти жалобно. Уилл, поколебавшись, снова шагнул к нему - и Риверте отступил от него назад, как будто не хотел, чтобы Уилл к нему приближался. Ему стыдно, внезапно понял Уилл, и от этой мысли его сердце сжалось от возмущения, гнева и ненависти к королю Рикардо, заставившему Фернана Риверте чувствовать себя побеждённым. И он ещё называет себя его другом! Зная, что для Риверте нет ничего хуже, чем проиграть, и всё равно обрекая его на такое унизительное и бесславное поражение.
Уилл стоял, чувствуя полное смятение от этих мыслей, и смотрел, как Риверте подходит к креслу за столом и тяжело опускается в него. Осколки разбитого глобуса хрустели у него под ногами.
- Возможно, это просто очередной этап, - прочистив горло, рискнул предположить Уилл. - Вы ведь и раньше не всегда и не сразу получали от него то, что хотели. Вы сами говорили, у вас как бы такая игра...
- Это не игра, - без выражения сказал Риверте, макая в чернильницу перо. - Не игра. Игры кончились, Уильям. Прошу, оставьте меня.
Уилл не мог вспомнить, когда в последний раз Риверте его прогонял. Кажется, в Даккаре, когда получил письмо с донесением о том, что Роберт Норан подослал к нему своего младшего брата, чтобы тот соблазнил его и убил. Тогда Уилл был растерян, испуган, смущён. Сейчас он чувствовал лишь сострадание и гнев. Но Риверте не была нужна его жалость. От этого стало бы только хуже.
|
